Глава шестая. Берег между двумя голосами

Некоторое время Рен не мог ни двинуться с места, ни сказать что-нибудь еще. Сам переход, хотя и длился, быть может, несколько минут, оставил в нем чувство не дороги, а внутреннего надлома, как если бы не только тело его прошло по узкой полосе света над темной глубиной, но и сама душа была вынуждена на краткий миг коснуться чего-то, чего человеческому сердцу касаться не следует. Он все еще ясно видел перед собой оба видения – мальчика, спасенного из воды, и пустые рифы, где никого уже не нашли; и оттого ему казалось, что он сам сделался менее прочным, словно и в нем теперь тоже пролегла тонкая, болезненная трещина.

Берег, на котором они стояли, был похож на островные берега архипелага и вместе с тем не похож ни на один из них. Здесь тоже были камни, низкие холмы, сухие травы, черные кустарники, пригнутые ветром, и все же воздух казался другим: не столько соленым, сколько металлическим, с едва заметной горечью, как после грозы. Море звучало отсюда не как рядом лежащая стихия, а как нечто более далекое и широкое, словно вода окружала этот край не с одной стороны, а со всех сторон сразу. И тишина здесь тоже была особенная – не пустая, а напряженная, как в комнате, где давно никто не живет, но память о прежней жизни еще не выветрилась.

Впереди, на возвышении, чернела сломанная башня. Теперь, когда Рен смотрел на нее внимательнее, он видел, что это не просто одинокая руина, а часть некогда большого сооружения: у подножия угадывались обломки стен, круглая площадка, арки без перекрытий, полуразрушенные лестницы, будто здесь когда-то стоял целый комплекс построек, обращенных к морю и небу. Луна ложилась на эти обломки холодно и резко, и в ее свете все казалось не просто заброшенным, а оставленным после какого-то дела, которое было прервано слишком внезапно и слишком страшно.

– Что это за место? – спросил Рен наконец, все еще не отрывая взгляда от башни.

Иара некоторое время молчала, будто сама прислушивалась к чему-то вокруг.

– Это берег между двумя голосами, – сказала она. – Здесь оба мира отражаются друг в друге, но ни один не бывает полным.

Рен нахмурился.

– Вы снова говорите так, что я понимаю только половину.

– Тогда пойми хотя бы главное: ты сейчас не в своем мире и не в том, где тебя считают мертвым. Это место лежит между ними, на самом краю разлома.

– Значит, оно… не настоящее?

Она повернулась к нему.

– Настоящее. Но не устойчивое. Оно держится, пока держится сама трещина.

Эти слова не успокоили его.

– И люди здесь живут?

– Нет. Когда-то жили те, кто служил Башне приливов. Теперь здесь остаются только следы.

– Следы чего?

– Гордыни, – тихо сказала Иара. – И знания, за которое заплатили больше, чем могли.

Они пошли вперед.

Тропа поднималась между низкими холмами, поросшими жесткой серебристой травой. Под ногами то и дело попадались плоские каменные плиты, местами почти ушедшие в землю. На некоторых были вырезаны те же странные знаки, что на медальоне и у Камня певцов, но здесь они были стерты временем, как надписи на старых могильных плитах. Рен несколько раз оглядывался назад, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь на том месте, где исчез проход, но видел только темный берег и неподвижное море. Будто сама дорога, по которой они пришли, уже растворилась, исполнив свою службу.

– Тарен останется там? – спросил он после долгого молчания.

– До утра, если сможет, – ответила Иара.

– А потом?

– Потом все будет зависеть от того, насколько далеко деревенские осмелятся зайти и насколько сильно море захочет удержать их.

Рен сжал зубы.

– Вы говорите о нем так, будто оно живое.

– А ты после всего, что видел, еще сомневаешься?

Он не ответил. С некоторых пор вопрос о том, где кончается обычная природа и начинается то, что человек привык называть иной силой, перестал казаться ему ясным.

Они поднялись выше. Слева открылся вид на море – если это была все-таки вода, а не иная форма того же разлома. Поверхность его была гладкой и темной, но время от времени по ней проходили широкие серебряные круги, словно где-то далеко в глубине кто-то поднимался и снова уходил вниз. Эти круги расходились слишком ровно и слишком медленно, чтобы быть делом ветра или подводного течения. Рен невольно замедлил шаг.

– Не смотри долго, – сказала Иара.

– Почему?

– Потому что этот берег любит возвращать человеку то, что тот боится увидеть.

Он резко отвернулся.

Скоро они вошли в первые развалины. Здесь воздух стал холоднее. Сломанные стены тянулись по обе стороны, кое-где почти по пояс Рену, кое-где поднимались выше человеческого роста. В некоторых местах еще сохранились остатки облицовки – белый, почти перламутровый камень, потускневший и растрескавшийся. Полукруглые арки, лишенные перекрытий, стояли одна за другой, как обломанные ребра огромного каменного существа. И чем ближе они подходили к башне, тем сильнее Рен чувствовал, что место это строилось не для жилья и не для войны. Во всем здесь была какая-то строгая, почти холодная направленность не к человеку, а к чему-то большему – к небу, к звездам, к морю, к самой ткани мира.

– Здесь ставили опыты? – спросил он.

– Да.

– Над чем?

– Над границей.

– Между мирами?

– Между временем, памятью и формой жизни, – сказала Иара. – Для них это было почти одно и то же.

Рен остановился.

– Вы хотите сказать, они пытались управлять не только переходами между мирами?

– Они пытались понять, можно ли удержать два исхода одной судьбы одновременно, можно ли повернуть утрату вспять, можно ли сделать так, чтобы мир помнил то, что должен был забыть.

– Зачем?

Иара посмотрела на башню.

– По тысяче причин. Из любви, из страха, из жажды знания, из гордыни. Люди редко бывают движимы чем-то одним.

Эти слова почему-то запали Рену особенно глубоко.

Они подошли к широкому двору, вымощенному крупными плитами. Посреди двора лежало нечто, сначала показавшееся Рену кучей упавшего камня, но, подойдя ближе, он увидел, что это круглая конструкция из бронзы и темного стекла, почти целиком разрушенная. От нее тянулись тонкие металлические дуги, похожие на сломанные спицы огромного астролябия. Рен наклонился и провел рукой по одной из дуг. Металл оказался неожиданно теплым.

– Странно, – сказал он.

– Не трогай лишнего, – отозвалась Иара.

Он отдернул руку.

– Тут все словно еще не умерло.

– Потому что кое-что здесь и не умирало. Только заснуло.

Они вошли в башню через пролом в стене, там, где некогда были высокие двери. Внутри оказалось темнее, чем ожидал Рен. В центре башни поднимался круглый зал, пересеченный полуразрушенными лестницами и балконами. Верхняя часть была открыта небу: купол давно обвалился, и теперь лунный свет падал сверху неровным колодцем. По стенам поднимались ряды ниш, в некоторых стояли странные приборы – стеклянные шары, металлические кольца, каменные пластины с вырезанными на них знаками. Все это было покрыто пылью, солью и следами времени, но не производило впечатления мертвой развалины. Напротив, у Рена возникло мучительное ощущение, что если прислушаться очень внимательно, можно услышать, как место это продолжает свою работу и теперь, только без людей.

Иара остановилась в центре зала.

– Здесь мы переждем до рассвета.

– А потом?

– Потом спустимся в нижние уровни.

– Туда, где начинается разлом?

– Туда, где его впервые потревожили.

Рен оглядел темные проемы, уходившие вниз по окружности башни.

– И вы хотите просто войти туда?

– Не просто. Но войти придется.

Он хотел еще что-то сказать, но в этот миг медальон у него на груди резко потеплел, потом стал почти горячим. Рен схватился за него сквозь ткань.

– Что с ним?

Иара мгновенно подняла голову.

В башне изменился звук.

До этого здесь стояла обычная для пустого каменного пространства ночная гулкость: отдаленный шум моря, посвист ветра в трещинах, еле слышный скрип старого металла. Теперь же снизу, из темных проемов, поднималось что-то иное – не звук даже, а вибрация, напоминавшая очень низкую ноту, такую низкую, что ее скорее чувствуешь грудью, чем слышишь ушами.

– Поздно, – сказала Иара.

– Что поздно?

– Оно нас заметило.

Едва она произнесла это, как один из стеклянных шаров в нише слева тускло засветился изнутри зеленоватым светом. Потом другой. Потом третий. И почти сразу тот же свет пробежал по вырезанным в полу линиям, очерчивая круги и пересечения, которых Рен прежде не видел.

– Что происходит? – спросил он, уже понимая, что ответ ему не понравится.

– Башня просыпается.

– От нашего прихода?

– От твоего.

Эти два слова были сказаны так просто, что именно от этого прозвучали особенно тяжело.

Низкая нота внизу усилилась. Где-то в темном проеме что-то шевельнулось.

Рен напряг зрение, но разобрать ничего не смог – только смутную тень, будто более густую, чем обычная темнота. Потом в соседнем проеме мелькнуло то же самое. Потом еще. Эти движения были слишком плавными для человека и слишком собранными для ветра.

– Это что? – выдохнул он.

Иара быстро вынула из-под плаща тонкий узкий клинок – не широкий меч, а скорее длинный нож из тусклого серебристого металла. Рен с удивлением понял, что видит у нее оружие впервые, и еще больше удивился тому, как естественно оно оказалось в ее руке.

– Стой за линией, – сказала она, указывая на светящийся круг на полу. – Что бы ни увидел, не выходи из него, пока я не скажу.

– А вы?

– Я удержу первую волну.

– Какую еще волну?

Но она уже не ответила.

Тень в ближайшем проеме сгустилась и медленно вышла на свет.

Рен невольно отступил.

Перед ними стояло существо, которому он не сразу смог подобрать имя. Оно было человеческого роста, но не имело ни лица, ни настоящей плоти. Скорее оно напоминало фигуру, сложенную из воды, тумана и темного стекла, внутри которой временами вспыхивали бледные отблески, как луна под глубокой водой. У него угадывались плечи, руки, голова, но все это менялось, дрожало и не хотело оставаться устойчивым. И главное – в нем было что-то знакомое. Не как узнают человека, а как узнают собственный страх, принявший вдруг очертания.

За первым существом показалось второе. Потом третье.

– Что они такое? – прошептал Рен.

– Отголоски, – ответила Иара. – То, что остается от возможностей, которым не дали стать жизнью.

Эти слова он едва понял, но сама их жуткая неполнота сделала существа еще страшнее.

Первая тень двинулась вперед.

Иара шагнула ей навстречу и коротко, без замаха провела клинком слева направо. Удар был не силен, но точен. На миг клинок вспыхнул белым светом, и фигура перед нею распалась, словно ее разрезали по самой сердцевине. Она не упала, а просто осела вниз брызгами света и тумана, которые тут же втянулись в пол.

Но вслед за ней шли другие.

Рен стоял за светящимся кругом, чувствуя себя почти постыдно беспомощным. Он смотрел, как Иара двигается по залу – быстро, но без суеты, как человек, давно знающий цену каждому шагу. Ее плащ теперь не скрывал фигуры, а, напротив, подчеркивал легкость и точность движений. Один за другим отголоски выходили на свет, и каждый раз клинок вспыхивал короткой белой полосой, на миг возвращая залу резкость, а потом темнота снова сгущалась. Но Рен видел, что существ становится больше.

И тогда произошло худшее.

Из дальнего проема вышла тень, которая не была похожа на другие. Она была меньше, ниже, и, увидев ее, Рен почувствовал, как у него леденеют руки. Перед ним стоял мальчик лет семи – мокрый, бледный, с прилипшими ко лбу волосами и тонким белым шрамом под ухом. Лицо его было лицом самого Рена в детстве.

Рен не выдержал и сделал шаг вперед.

– Нет…

Иара резко обернулась.

– Назад!

Но он уже не слышал ее как следует. Все в нем сжалось от какого-то невозможного ужаса и сострадания к самому себе, к тому забытому ребенку у рифов, который в одном мире не вернулся домой. Мальчик стоял молча и смотрел на него глазами, полными не упрека даже, а тихого недоумения, от которого сердце у Рена почти остановилось.

– Это не я, – прошептал он.

И в ту же секунду понял, что сказал неправду.

Потому что это был он – одна из его возможностей, его непережитая смерть, его утонувшее детство, которому не дали исчезнуть до конца.

Мальчик протянул к нему руку.

Рен сделал еще шаг – и вышел за пределы светящегося круга.

Все случилось мгновенно.

Пол под ногами дрогнул, светящиеся линии вспыхнули ярче, низкий гул снизу перешел в почти слышимый стон, а остальные тени сразу двинулись к нему быстрее, будто только этого и ждали. Иара бросилась вперед, но одна из фигур уже успела коснуться Рена плечом.

Прикосновение было не холодным, не горячим, а пустым. Так, наверное, ощущается место в сердце, где внезапно исчезла память.

Рен вскрикнул и отшатнулся. Перед глазами у него потемнело. На одно страшное мгновение он забыл, где находится. Потом вместе с резкой болью в висках пришел образ – не видение, а чужое воспоминание: ночь, мокрые рифы, женский крик, вода, закрывающая небо. Не его воспоминание, но и все-таки его.

Иара в этот момент ударила так яростно, как прежде не била. Белый свет клинка почти залил весь зал. Несколько теней рассыпались сразу. Она схватила Рена за ворот и буквально втолкнула обратно в круг.

– Еще раз выйдешь – погибнешь не телом, так памятью! – сказала она, и в голосе ее впервые за все время прозвучал настоящий гнев.

Рен, задыхаясь, опустился на одно колено. Голова кружилась так, что стены башни плыли у него перед глазами.

– Что… они делают?

– Пытаются собрать тебя целиком, – ответила Иара, не оборачиваясь. – А это значит – стереть того, кем ты стал.

Она снова подняла клинок.

Новые тени больше не выходили. Те, что оставались в зале, медленно отступали к проемам, как вода отходит от огня. Мальчик с лицом Рена еще несколько мгновений стоял неподвижно, потом тоже растворился в полумраке. Низкий гул снизу начал затихать.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем в башне снова воцарилась относительная тишина.

Иара опустила оружие, но не убрала его.

– Жив? – спросила она, не поворачиваясь.

– Кажется, да, – выговорил Рен.

– Кажется – плохое слово для таких мест.

Он попытался встать и только со второй попытки сумел удержаться на ногах.

– Я видел себя.

– Нет, – сказала Иара. – Ты видел того, кем мог остаться.

– Это почти одно и то же.

Теперь она обернулась к нему, и в ее взгляде вновь появилась прежняя сосредоточенная строгость.

– Нет. И если ты не научишься различать это, башня заберет тебя раньше, чем мы спустимся вниз.

Рен молчал.

Он еще чувствовал на плече ту страшную пустоту от прикосновения тени и одновременно ясно понимал, что самая опасная вещь в этом месте – не сами существа, а сила, с которой они поднимают из человека не изжитое, непрожитое, забытое и несостоявшееся. Здесь не просто нападали – здесь пытались переделать саму душу.

Иара вытерла клинок куском темной ткани и спрятала его под плащ.

– Сядь, – сказала она уже спокойнее. – Тебе нужно удержать себя, пока башня снова не попробовала проверить тебя на слабом месте.

– Это было слабое место?

– Самое первое.

– А сколько их еще?

Она немного помолчала.

– Столько, сколько у человека несбывшихся судеб.

Рен опустился на каменную плиту у стены и закрыл лицо руками.

Впервые за весь день ему захотелось не спрашивать, не спорить, не требовать объяснений, а просто на короткое время перестать быть участником всего этого. Но он уже слишком ясно понимал, что передышка здесь – лишь тонкая щель между опасностями.

В башне стало тихо, только сверху, из пролома купола, лился холодный лунный свет, а где-то очень глубоко внизу, почти за пределом слуха, еще продолжало биться что-то древнее, терпеливое и неотвратимое – как сердце моря, которое вспомнило его имя.