К вечеру деревня стихла не так, как стихает она после долгого трудового дня, когда люди, устав, расходятся по домам, и над крышами медленно поднимается мирный дым, и где-то еще слышен детский смех, чей-то оклик, чей-то поздний шаг. Нет, теперь тишина была иного рода: настороженная, сдержанная, как бывает перед грозой или перед чужой бедой, о которой уже знают все, но никто еще не решается назвать ее вслух. Даже море, видневшееся из узкого окна дома Тарена, казалось темнее и строже, чем утром, и длинная полоса света, лежавшая на воде, не радовала глаз, а только подчеркивала эту мрачную неподвижность.
Рен сидел у стены на низкой скамье, в старом темном плаще, который дал ему старик, и не чувствовал ни времени, ни усталости, хотя день этот был так богат потрясениями, что другой человек давно бы уже лишился сил. Но душа его теперь жила не по часам. Она то застывала, словно совсем переставала принимать в себя происходящее, то вдруг вспыхивала целым потоком мыслей, страхов, воспоминаний, надежд, и тогда ему становилось тесно в этой маленькой комнате, тесно в самом себе. Он думал о матери – о той, что осталась в его мире, и о той, что в этом мире давно научилась жить после его смерти; думал о Сэме, который в одном мире, быть может, сейчас еще смеется у пристани, а в другом давно уехал на материк; думал о себе самом и все не мог постигнуть того простого и страшного обстоятельства, что его жизнь, до сих пор казавшаяся ему цельной и единственной, вдруг распалась надвое, как дерево, рассеченное молнией.
Тарен почти не говорил. Он занимался каким-то своим тихим делом: перебирал сухие травы, подправлял фитиль лампы, раскладывал на столе вещи, назначение которых Рен не знал. Среди них лежал и темный медальон, теперь уже очищенный от пыли. При свете лампы знаки на его поверхности проступали яснее; в них было что-то тревожное, потому что они не напоминали ни письмо, ни обычный узор, а скорее походили на течение воды, внезапно застывшее в металле. Несколько раз Рен ловил себя на том, что смотрит на медальон слишком долго, и всякий раз ему чудилось, будто знаки на нем не неподвижны, а едва заметно меняют очертания, если вглядываться в них слишком пристально.
– Она придет наверняка? – наконец спросил он, нарушая долгое молчание.
Тарен поднял голову не сразу.
– Если сумеет, придет.
– Это не ответ.
– Другого у меня нет.
Рен раздраженно отвел взгляд. Весь этот день был полон ответов, которые ничего не объясняли до конца, и тайн, которые открывались ровно настолько, чтобы человек успел почувствовать под собой бездну, но не успел разглядеть ее дно. И все же в старике не было намеренной уклончивости; Рен уже понял, что Тарен действительно знает не все, а то, что знает, бережет не из прихоти, а из осторожности, как берегут огонь в сухую погоду.
Снаружи послышались шаги, потом затихли. Рен вскинул голову, но старик лишь покачал своей узкой, сухой рукой.
– Не она.
– Как вы знаете?
– Ее шагов ты не услышишь, пока она сама этого не захочет.
Эти слова были сказаны так просто, что Рен не стал спорить, хотя в иное время усмехнулся бы им. Теперь же он слишком многому уже был свидетелем, чтобы смеяться над тем, что не укладывается в привычный порядок вещей.
Сумерки тем временем сгущались. День на островах умирает быстро: еще недавно на воде лежал свет, а вот уже он растворился, белые стены домов стали серыми, а за окном осталась только темная полоска горизонта, отделявшая море от неба. Тарен зажег вторую лампу. Комната наполнилась мягким дрожащим светом, и в этом свете старик показался Рену вдруг еще старее, еще суше, почти прозрачнее, словно и он принадлежал уже не столько нынешнему дню, сколько памяти о многих днях, давно прошедших.
Потом случилось то, что и предвещалось, но все же застало Рена врасплох.
Ветер за окном, до тех пор ровный и морской, вдруг стих. Не ослабел, не переменился, а именно стих сразу, точно кто-то накрыл весь берег огромной ладонью. Вместе с ним затихло и море. Это было так неестественно, что Рен встал со скамьи, сам не замечая, что делает. Он слышал уже разную тишину – домашнюю, ночную, тревожную, печальную, – но такой не слышал никогда. Она была не отсутствием звуков, а чем-то положительным, почти телесным, как бывает перед тем, как в церковь вносят гроб или перед тем, как судья поднимется со своего места.
Тарен тоже поднялся.
– Не отходи от стола, – сказал он тихо.
Дверь не скрипнула и не стукнула, когда открылась.
Женщина вошла так, будто была здесь всегда и только теперь стала видимой.
На ней был длинный темный плащ, почти черный в полумраке комнаты, с тяжелым капюшоном, скрывавшим волосы и половину лица. Влажный воздух вошел вместе с нею, запах моря, водорослей, холодного камня, и что-то еще – едва уловимое, похожее на аромат ночных белых цветов, растущих на южных склонах после дождя. Она была не стара и не молода; в ее движениях не было ни суеты, ни величавости, а только та редкая точность, с какой двигаются люди, не делающие лишних жестов. И первое, что поразило Рена, было даже не ее внезапное появление, а чувство, что он уже видел ее – не лицом, не взглядом, а каким-то внутренним знанием, которое не рождается в памяти, а лежит глубже нее.
Тарен низко наклонил голову.
– Ты пришла.
– Я должна была прийти, – ответила женщина.
Голос ее был тих и ровен. Услышав его, Рен почувствовал, как по спине у него прошел холод: это был тот самый голос, который он слышал у северных скал. Теперь в нем уже не было шепота прибоя, но печаль и странная отдаленность остались.
Женщина медленно повернулась к нему.
Несколько секунд она молчала, рассматривая его, и в ее взгляде не было ни ужаса, ни удивления – только сосредоточенность, как у человека, который слишком долго ждал именно этого и теперь хочет убедиться, что ожидание не обмануло его.
– Значит, ты действительно перешел, – сказала она.
Рен не ответил сразу. Ему вдруг стало трудно говорить: в ее присутствии собственные слова казались грубыми и ненадежными. И все же он спросил:
– Это вы звали меня у рифов?
– Да.
– Зачем?
– Чтобы ты услышал.
– Я и без того слышал.
– Нет, – сказала она. – До этого дня ты слышал только свою жизнь. Теперь ты должен услышать обе.
Рен нахмурился.
– Я не понимаю таких слов.
– Поймешь. Раньше или позже.
Он уже хотел вспыхнуть, как вспыхивал сегодня не раз, но, странное дело, не смог. В ее голосе не было той неопределенности, что раздражала его в словах старика; напротив, в нем ощущалась твердость, из которой следовало, что она говорит загадочно не потому, что любит загадки, а потому, что иначе нельзя.
– Кто вы? – спросил он.
Женщина сняла капюшон.
Волосы ее были темные, почти синие в свете лампы, лицо бледное, тонкое, с тем особенным выражением, которое бывает у людей, много видевших и давно уже переставших удивляться собственной боли. Но глаза – большие, серо-зеленые, со странным светом в глубине – были живы так остро, что Рену показалось: именно их он и помнил, хотя и не знал, откуда.
– Меня зовут Иара, – сказала она. – Этого пока довольно.
– Вы спасли меня в детстве?
Она долго смотрела на него, и только потом ответила:
– В одном из миров – да.
Рен почувствовал, как сильно сжал пальцы. Значит, не сказание, не смутная легенда, не стариковская догадка – правда. Эта женщина стояла сейчас перед ним живая, и именно ее рука когда-то вернула ему дыхание.
– Почему?
– Потому что мне велели.
– Кто?
– Тот, кто видел дальше меня.
– И вы даже не скажете кто?
– Пока нет.
– Все у вас – пока нет, – горько сказал Рен. – Пока не скажу, потом узнаешь, позже поймешь. А я должен просто стоять и верить?
Иара, к удивлению его, не обиделась. Она только чуть наклонила голову, и в движении этом было даже что-то похожее на сожаление.
– Ты имеешь право сердиться, – сказала она. – Но оттого, что истину сказать трудно, она не становится ложью. Если я открою тебе все разом, ты будешь слушать не смысл, а страх.
– Мне уже страшно.
– Еще не так, как будет, если ты узнаешь всю меру.
Эти слова прозвучали тихо, но так серьезно, что Рен невольно замолчал.
Тарен тем временем поставил на стол еще одну лампу и отошел в сторону, словно признавая, что теперь говорить будет не он.
Иара приблизилась к столу и коснулась пальцами медальона. Знаки на металле чуть вспыхнули тусклым зеленоватым светом и снова угасли.
– Он узнал тебя, – сказала она, не отрывая взгляда от медальона.
– Что это значит?
– То, что трещина открылась не случайно. Ты не просто вошел в нее. Она откликнулась на тебя.
Рен почувствовал, как в нем снова поднимается то тяжелое чувство, которое с утра не отпускало его ни на минуту: что все случившееся связано с ним глубже, чем ему хочется думать.
– Значит, дело не только в том, что я когда-то упал у рифов?
– Не только.
– Тогда в чем?
Иара подняла глаза.
– Когда ты был ребенком, у северных рифов раскололась не только твоя судьба. В тот день была нарушена старая печать, державшая в узде одну из глубинных сил архипелага. Твоя жизнь оказалась вплетена в этот разлом, потому что именно через тебя мир тогда избежал большего разрушения.
Рен медленно повторил:
– Через меня?
– Да.
– Но я был ребенком.
– Иногда ребенку достается больше, чем взрослый сумел бы вынести.
Он отступил на шаг. Все это звучало слишком велико и слишком страшно для того обычного, ничем не примечательного юноши, каким он сам себя знал.
– Вы хотите сказать, что моя смерть или жизнь что-то удержали?
– Не ты сам, – сказала Иара. – Тот выбор, который был сделан вокруг тебя.
– Какой выбор?
Она помолчала.
– В тот день можно было запечатать трещину сразу. Но тогда оба исхода погибли бы вместе. Ни один мир не удержал бы тебя.
– А другой путь?
– Другой путь был опаснее. Оставить оба течения судьбы живыми, разнести их по разным мирам и надеяться, что разлом уснет сам.
– И это сделали вы?
– Не я одна.
– Кто еще?
Но она снова не ответила прямо.
Рен нервно засмеялся, и смех его прозвучал резко, почти болезненно.
– Выходит, моя жизнь – просто ошибка, которую кто-то не решился исправить?
На этот раз Иара посмотрела на него так, что он сразу пожалел о сказанном. В ее взгляде была не обида, а строгая жалость.
– Никогда не говори о жизни как об ошибке, – тихо сказала она. – Особенно о своей. Ошибкой могут быть чьи-то гордыня, чье-то вмешательство, чья-то жажда силы. Но жизнь, даже возникшая на краю беды, остается жизнью.
Рен опустил глаза.
Эти слова, сказанные негромко, тронули его сильнее, чем тронула бы любая вспышка чувств.
– Тогда почему трещина открылась снова? – спросил он уже спокойнее.
Иара перевела взгляд на окно, за которым темнело море.
– Потому что то, что спало под архипелагом, начинает просыпаться. Долго оно довольствовалось эхом, случайными колебаниями, забытыми шепотами у рифов. Теперь ему этого мало. Оно ищет то место, откуда однажды было сдержано. И находит тебя.
– Что именно просыпается?
– Мы называем это Сердцем приливов. Но не обманывайся именем. Это не сердце в человеческом смысле и не дух, каким его представляют деревенские сказки. Это древняя сила, связанная с памятью мира. Она не добра и не зла, потому что не знает наших мер. Но все, кто пытался ею владеть, приносили беду.
– И она хочет меня?
– Не тебя как человека. Ту развилку судьбы, которая в тебе сохранилась. Ты для нее – незаживший разлом.
Рен побледнел.
– Значит, если я останусь здесь…
– Она будет тянуться к тебе все сильнее.
– А если вернусь в свой мир?
Иара не сразу ответила.
– Тогда, возможно, выиграешь время.
– Только время?
– Иногда время – это больше, чем люди умеют ценить.
Рен провел рукой по волосам и отошел к окну. Ночь уже почти сошла на деревню. В нескольких домах мерцали огни, но улицы были пусты. Ему вдруг мучительно захотелось простого и невозможного: проснуться в своем доме, услышать, как мать возится во дворе, как Сэм кричит от пристани, как обычная жизнь снова собирается вокруг него. Но чем сильнее он этого хотел, тем яснее понимал, что назад не будет пути, который вернул бы ему прежнюю простоту. Даже если он вернется, он уже будет знать слишком много.
– А если я не захочу быть частью всего этого? – спросил он, все еще глядя в окно. – Если я просто уйду? Уплыву на другой остров? Спрячусь?
– Тогда беда придет туда, куда ты спрячешься, – ответила Иара. – Потому что не место делает тебя уязвимым, а то, кем ты стал с того дня у рифов.
– Но я ничего не выбирал.
– Нет. Поэтому теперь тебе особенно тяжело выбирать.
Тарен, до сих пор молчавший, негромко сказал:
– Скажи ему остальное. Он уже достаточно понял, чтобы испугаться по-настоящему.
Иара медленно кивнула.
– Хорошо. Тогда слушай, Рен. Есть путь назад, и я могу провести тебя к нему. Но путь этот не сводится к тому, чтобы просто вернуться к северным скалам и шагнуть в воду. Трещина теперь нестабильна. Если пойдешь вслепую, можешь не вернуться ни в один из миров. Есть только один способ пройти безопасно – через место, где когда-то началось вмешательство людей в силу глубины.
Рен обернулся.
– Вы говорите о тех, кто ставил опыты?
– Да.
– Где это место?
– На южном острове архипелага, среди руин старой обсерватории, которую местные называют Башней приливов.
– И там можно закрыть разлом?
– Можно попытаться.
– Попытаться, – повторил Рен с усталой горечью.
Иара не спорила.
– Да. Потому что закрыть разлом – не то же самое, что пройти сквозь него. И еще потому, что всякая попытка потребует от тебя большего, чем ты сейчас думаешь.
– Чего именно?
На этот раз она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:
– Когда два мира долго держатся на одном расколе, рано или поздно им приходится требовать равновесия. И чем дольше один человек помнит обе жизни, тем выше цена возвращения.
Рен стоял неподвижно.
– Какая цена?
Иара молчала.
– Скажите.
– Я не знаю, какой она окажется именно для тебя, – ответила она наконец. – Но точно знаю одно: назад ты не вернешься тем же человеком, каким был утром.
Эти слова он уже слышал от Тарена, но теперь они прозвучали иначе – как приговор, который невозможно обжаловать.
Долгое время никто не говорил. Лампы тихо потрескивали. Снаружи снова подул ветер, и море, точно освободившись от запрета, заговорило своим обычным ночным голосом. Только теперь этот голос уже не казался Рену мирным. В нем слышалось что-то древнее, терпеливое и неотступное.
Наконец он спросил:
– Когда мы должны идти?
– До рассвета, – ответила Иара. – Как только вода отступит от нижних камней. Есть тропа, которую видно только в час между ночным отливом и первым светом.
– Мы?
– Ты, я и Тарен. Дальше старик не пойдет, но до переправы он проведет нас.
– А если деревня узнает?
– Узнает, – сказал Тарен. – Но к тому времени нас уже здесь не будет.
Рен опустил голову. Он чувствовал себя так, будто целая жизнь вдруг начала двигаться слишком быстро, не спрашивая, готов ли он. Утром он был просто юношей с острова, проснувшимся от странного сна. Теперь же ему предстояло покинуть деревню, где его считали мертвым, идти ночью по берегу с женщиной, пришедшей из его детской памяти, и искать башню, где, возможно, решится судьба двух миров. И, странное дело, при всем ужасе этого пути он вдруг понял, что выбора у него действительно нет. Не потому, что его заставляют, а потому, что сама истина, однажды открывшись, уже не отпускает человека обратно в прежнее незнание.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Я пойду.
Иара кивнула так, будто иного ответа не ожидала.
Потом она вдруг приблизилась к нему на шаг и, прежде чем он успел понять ее намерение, коснулась двумя пальцами его лба.
Прикосновение было холодным, как морская вода в тени скал.
У Рена потемнело в глазах.
Он не упал, но вся комната словно отодвинулась. На одно краткое, мучительно ясное мгновение он увидел совсем другое место: высокий круглый зал с разбитыми окнами, лунный свет на черном камне, воду, идущую не снизу, а словно из воздуха, и чью-то фигуру у самого края провала, где светилось что-то огромное и живое, как глаз моря. Потом видение исчезло.
Рен резко вдохнул и отшатнулся.
– Что это было?
– То, что ждет нас впереди, – ответила Иара. – И то, чего ты не должен испугаться раньше времени.
– Это была Башня приливов?
– Да.
– А тот свет…
Но она уже убрала руку.
– Об этом – позже.
Он хотел снова потребовать ответа, но в эту минуту снаружи, далеко на улице, раздался крик. Потом второй. Потом кто-то быстро пробежал мимо дома. Тарен подошел к двери, не открывая ее, прислушался и тихо сказал:
– Они начали искать по-настоящему.
Иара тут же надела капюшон.
– Тогда ждать до отлива нельзя. Выходим сейчас, через задний склон. К восточной бухте спустимся по оврагу.
– Но до тропы еще несколько часов, – сказал Тарен.
– Лучше встретить воду на берегу, чем людей здесь.
Старик кивнул.
Рен почувствовал, как сердце его сжалось и сразу забилось быстрее. Все решалось не когда-нибудь потом, а уже теперь, в эту самую минуту.
Иара подняла медальон со стола и вложила его ему в ладонь.
Металл был холоден, почти ледян.
– Держи при себе, – сказала она. – Пока он с тобой, трещина узнает тебя раньше, чем успеет поглотить.
Рен сжал медальон пальцами.
За дверью снова послышались голоса, уже ближе.
Тарен потушил одну из ламп, потом другую. Комната погрузилась в полутьму.
– Пора, – сказал он.
И, когда они втроем вышли через низкую заднюю дверь в темный сад, где пахло влажной землей, листьями смоковницы и близким морем, Рен в первый раз за весь этот день ясно почувствовал не только страх, но и то суровое, почти торжественное движение души, с которым человек ступает навстречу своей судьбе, уже зная, что отступить поздно.
О проекте
О подписке
Другие проекты