Глава третья. Там, где море разделило судьбу

Рен долго смотрел на старика, не двигаясь, не говоря ни слова, и в первое мгновение даже не страх, а какое-то тупое, тяжкое недоумение овладело им. Ему казалось, что человеческий ум имеет свой предел и что, когда этот предел пройден, душа уже не может ни ужасаться, ни спорить, а только молча стоит перед невозможным, как путник перед бездной, которую нельзя обойти. Именно так он и стоял теперь, глядя на темный медальон в руках Тарена, на дрожащий свет лампы, на старое лицо, в котором было столько покоя, что от одного этого покоя становилось еще страшнее.

– Что значит: не спасли? – наконец спросил он, и голос его прозвучал хрипло, будто он давно не говорил. – Кто не спас? От чего?

Тарен не торопился отвечать. Он положил медальон на стол, пригладил ладонью край ткани и только потом опустился на скамью у стены, как человек, который собирается говорить о вещах слишком давних и слишком тяжелых, чтобы их можно было бросать наспех.

– Сядь, – сказал он.

Рен остался стоять.

– Я не могу сидеть.

– Тогда стой. Но слушай внимательно. Второй раз я этого повторять не стану.

Старик поднял голову, и его тусклые, почти выцветшие глаза вдруг стали очень живыми.

– Ты был ребенком, когда это случилось. Семь лет тебе тогда было, не больше. Зима стояла редкая для наших островов – холодная, с северным ветром, с тяжелым морем. Люди еще потом долго вспоминали те дни. У северных рифов вода вела себя странно: течение менялось без причины, рыба уходила глубже, птицы не садились на камни. Старые говорили, что море там что-то сторожит. Молодые смеялись. Как всегда.

Он помолчал, будто вглядывался не в комнату, а в тот давний день, подернутый соленой дымкой памяти.

– Ты ушел к скалам один. Твоя мать искала тебя полдня. А когда нашли следы, было уже поздно. На одном из рифов увидели твой плащ. Ни тебя, ни тела не нашли. Только вода в расщелине под камнем светилась так, как не светится обычная вода. Словно луна лежала на дне посреди белого дня.

Рен слушал, и с каждым словом в нем шевелилось что-то смутное, давно погребенное, почти не принадлежащее памяти. Он не видел того дня ясно, но слышал его – в обрывках шума, в резком дыхании ветра, в ледяной волне, которая не просто ударяет, а забирает.

– Но я ведь жив, – сказал он. – Я вернулся. Значит, меня нашли.

– В том мире, откуда ты пришел, – да, – ответил Тарен. – Здесь – нет.

Рен медленно провел ладонью по лицу. Все это уже перестало казаться ему сном; сон не бывает так последователен в своей жестокости.

– Значит, есть два мира, – тихо сказал он, не столько спрашивая, сколько пытаясь приучить себя к самому звучанию этих слов. – Один, где я выжил. И другой, где умер.

– Да.

– И они существуют рядом?

– Рядом, – повторил старик. – Но не так, как две хижины стоят рядом на одной улице. Скорее как две песни, сложенные из одних и тех же нот, но спетые в разном ладу. Или как два прилива, что касаются одного берега, но никогда не смешиваются до конца.

– Почему же я смог перейти?

– Потому что место у северных скал до сих пор не зажило.

– Не зажило?

– Некоторые раны остаются в мире так же, как остаются в человеке, – сказал Тарен. – Снаружи будто затянулось, а внутри все живое еще ноет от прикосновения. Там, где тебя однажды вырвали у смерти… или где смерть тебя удержала, – до сих пор есть трещина. Иногда она молчит годами. Иногда открывается снова.

Рен невольно взглянул на дверь, за которой оставалась чужая деревня, чужие люди и его мать, потерявшая его десять лет назад. Странное чувство поднялось в нем: не только жалость к ней, не только страх за себя, но и что-то более темное, чего он сразу не распознал. Это было почти чувство вины – вины перед жизнью, которая где-то продолжалась без него и научилась обходиться его отсутствием.

– Почему именно я? – спросил он. – Почему не кто-то другой? Почему эта трещина связана со мной?

Тарен посмотрел на него долго, как смотрят на человека, которому предстоит услышать нечто нежеланное.

– Потому что ты – ее причина.

В комнате стало совсем тихо.

– Я? – переспросил Рен.

– Не по своей воле. Не своим решением. Но да – твоя жизнь и твоя смерть разошлись тогда в разные стороны, и с тех пор два берега держатся на одной и той же глубинной боли.

Рен почувствовал, как холодно стало в руках.

– Я ничего не понимаю.

– Поймешь, – ответил старик. – Но не сразу. Есть вещи, которые нельзя услышать все разом, иначе они ломают человека раньше, чем он успеет их принять.

Рен резко шагнул к столу.

– Хватит говорить со мной так, будто я еще ребенок. Я пришел в деревню, где меня считают мертвым. Я видел мать, которая не может назвать меня сыном. И вы все еще говорите загадками. Что случилось тогда у рифов? Кто меня спас в другом мире? Почему трещина открылась теперь?

Он говорил горячо, почти с яростью, и в эту минуту Тарен не остановил его. Напротив, старик выслушал этот всплеск с той внимательностью, с какой старые люди умеют слушать молодых, когда в словах их больше боли, чем дерзости.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Тогда слушай до конца.

Он снова взял медальон и, медленно поворачивая его в пальцах, заговорил уже иначе: тише, но яснее.

– В те годы сюда, на архипелаг, начали приходить люди не с торговлей и не с миром. Они искали в море не рыбу, не жемчуг и не гавань. Они искали то, чего нельзя касаться руками, – старую силу, погребенную под водой еще до того, как появились наши островные деревни. Одни называли это Сердцем глубины, другие – Песнью приливов, третьи – просто древней памятью моря. У всякого народа было свое имя, а суть одна: нечто спящее, но живое, нечто, что может менять течение времени, если его потревожить.

Рен молчал.

– Эти люди высадились на дальнем юге архипелага, – продолжал Тарен. – Построили лагерь, потом укрепления, потом башни, потом мастерские. Они были терпеливы, умны и уверены, что сумеют подчинить море так же, как человек подчиняет дерево или металл. Но море не дерево и не металл. Оно помнит больше, чем человек способен вынести.

– Кто они были?

– Те, кто служил не королю и не храму, а знанию, – сказал Тарен. – А знание, когда в нем нет меры, страшнее любого оружия. Они ставили опыты. Слушали глубину. Ломали древние печати, смысла которых сами не понимали. И однажды разбудили то, что должно было спать.

Рен невольно взглянул на медальон.

– И это… связано с ним?

– Да. Такие вещи не делают для украшения. Этот знак носили те, кто умел подходить к трещинам мира ближе других и оставаться в живых.

– Откуда он у вас?

– Мне его отдали на хранение. Очень давно.

– Кто?

Но старик только покачал головой, и Рен понял, что ответа сейчас не получит.

– В ту зиму, – продолжал Тарен, – у северных рифов уже шли слабые отголоски того, что однажды должно было разверзнуться сильнее. Никто из деревенских не знал этого. Только двое-трое стариков чуяли неладное. А потом туда пришел ты – мальчик, которому не сиделось дома, которому все хотелось видеть самому, трогать самому, слышать самому. Ты нашел не просто опасную расщелину в камнях. Ты оказался у самого края разлома.

– И упал? – тихо спросил Рен.

– Да.

На этот раз ответ был дан без всякой уклончивости.

– Волна ударила тебя о камень. Ты ушел под воду. Обычный ребенок умер бы сразу. Но в ту минуту место уже не было обычным. Вода там текла не только между рифами. Она текла между двумя возможностями одной жизни.

Рен почувствовал, как у него пересохло в горле.

– Значит… в один и тот же миг я и погиб, и остался жить?

– Именно.

– Но так не бывает.

– А ты сам сейчас где стоишь? – спокойно спросил Тарен.

Рен ничего не ответил.

Старик положил медальон обратно на ткань и сложил руки на коленях.

– В одном мире тебя вынесло к берегу. Твое сердце почти остановилось, но тебя нашли. Говорят, женщина в темном плаще появилась из ниоткуда, приложила ладонь к твоей груди, и ты задышал. Кто она была – никто толком не знает. Некоторые решили, что это просто странница, некоторые – что хранительница старых вод. Она исчезла прежде, чем ее успели расспросить. В другом мире – в этом – никто не пришел. Волна закрылась над тобой, и море взяло свое.

Рен закрыл глаза.

На одно страшное мгновение ему показалось, что он действительно помнит прикосновение чьей-то руки – холодной, но живой, и голос, которого не может вспомнить словами, только болью и светом. Эта память была так неуловима, что, стоило ему попытаться удержать ее, она распадалась.

– Если в том мире меня спасли, – сказал он, – почему я оказался здесь?

– Потому что кто-то снова позвал тебя у рифов.

– Тот голос?

– Да.

– Кто она?

– Не знаю, – ответил старик, и впервые в его голосе прозвучало что-то, похожее на настоящую тревогу. – Но знаю, что просто так мертвые не зовут живых, а живые не могут звучать из трещины так, как звучала она.

Рен подошел к окну. На дворе было светло, все так же светло, как бывает в ясный день на островах, но этот свет больше не успокаивал его. Он вдруг остро ощутил, как мало значит обычная дневная ясность, когда человек перестает понимать, в каком мире стоит.

– Что мне теперь делать? – спросил он, не оборачиваясь.

– Для начала – остаться в живых до ночи, – ответил Тарен. – Этого уже будет немало.

– Вы думаете, они действительно попытаются меня убить?

– Люди чаще боятся не зла, а непонятного. Зло можно хотя бы назвать. А ты для них – человек, похороненный десять лет назад. Такие вещи деревня не принимает легко.

– Но мать… Марена… она велела мне идти к вам. Значит, она не думает, что я чудовище.

– Она думает то, чего боится думать вслух, – сказал старик. – И именно потому сейчас ей тяжелее всех.

Рен медленно обернулся.

– Она поверила мне?

– Сердце поверило прежде разума. Так всегда бывает с матерями.

Эти слова прозвучали просто, но Рену стало так больно, что он отвернулся. Встреча с Мареной стояла перед ним слишком ясно: ее седые волосы, дрожащие руки, то почти невыносимое страдание в глазах, с которым она смотрела на него. И он вдруг понял, что страдал не он один. Для него мир перевернулся только сегодня; для нее же открылась могила, давно уже засыпанная временем.

– Я должен увидеть ее еще раз, – сказал он.

– Не сейчас.

– Почему?

– Потому что сейчас возле ее дома полно людей, и всякая твоя попытка приблизиться только убедит их в худшем.

Рен сжал кулаки.

– Значит, мне прятаться?

– Нет. Тебе – ждать.

– Я не умею ждать, когда у меня рушится жизнь.

– Придется научиться, – спокойно сказал старик. – Иначе новая жизнь закончится прежде, чем начнется.

Несколько мгновений они молчали. Потом Тарен поднялся, подошел к стене и снял с крюка старый плащ из темной, почти черной ткани.

– Надень это, – сказал он. – До вечера не выходи на главную улицу. Если кто-то постучит, молчи. Если услышишь, что тебя зовут по имени снаружи, не отвечай.

– Вы говорите так, будто меня ищут не только люди.

– Я и сам не знаю, кто тебя ищет, – ответил старик. – Но если трещина открылась один раз, она может открыться снова. И не всякий, кто приходит из нее, приходит с добром.

Рен взял плащ, но не надел. Вместо этого он посмотрел на медальон.

– А это? Зачем вы мне его показали?

Старик долго не отвечал, потом произнес:

– Потому что скоро он понадобится тебе больше, чем мне.

– Для чего?

– Чтобы вернуться.

Рен резко поднял голову.

– Вы можете вернуть меня домой?

– Я сказал: скоро он понадобится. Не сказал, что путь будет простым.

– Но путь есть?

– Есть. Иначе я бы не стал с тобой говорить.

Надежда, почти забытая им за этот страшный день, вдруг вспыхнула так резко, что он сам испугался ее. Дом. Его настоящая мать. Сэм. Утренний берег. Мир, где его жизнь шла как прежде. Все это не исчезло, все это существует. Значит, нужно только найти дорогу назад.

Но вместе с этой надеждой почти сразу встала и другая мысль, темная и неприятная.

– Если я вернусь, – медленно сказал он, – что будет с этим миром?

Тарен посмотрел на него испытующе.

– А почему ты спрашиваешь?

Рен не сразу нашел слова.

– Потому что здесь… тоже все настоящее. Здесь есть люди. Есть мать, которая потеряла сына. Есть ребенок в моем доме. Есть целая жизнь, которой я не знал. И если я уйду… все это останется? Или трещина зарастет вместе с памятью о том, что я был здесь?

Старик ничего не ответил сразу, и в этом молчании Рен понял больше, чем хотел бы понять.

– Значит, вы и сами не знаете, – тихо сказал он.

– Не знаю, – признался Тарен. – И никто не знает. Трещины между мирами редко открываются надолго, а еще реже пропускают через себя живого человека, сохранившего память о своей прежней жизни. Ты – редкий случай, Рен. Может быть, единственный.

Снаружи донесся какой-то далекий шум – будто на улице спорили несколько голосов. Рен насторожился, но старик жестом велел ему не двигаться.

– Сиди тихо, – сказал он. – До ночи еще далеко.

– А ночью что?

– Ночью, – ответил Тарен, – к нам придет та, кто знает о твоей жизни и смерти больше, чем я.

Рен вскинул голову.

– Кто?

Старик посмотрел на дверь, за которой уже начинал меркнуть день.

– Та самая женщина в темном плаще, если море позволит ей снова ступить на берег.

И после этих слов в доме стало так тихо, что Рен ясно услышал, как где-то глубоко, далеко за деревней, у северных рифов, море ударило в камень – один раз, тяжело, точно напоминая о себе и о том, что все сказанное еще только подводит его к подлинной тайне.