Если бы страх всегда приходил шумно, с криком в крови, с внезапным холодом в ладонях, человеку, может быть, легче было бы ему противиться. Но есть иной страх – тихий, медленный, почти бесцветный, и потому особенно страшный, потому что он не обрушивается, а входит в душу, как вода входит в щель, и человек не сразу понимает, что уже стоит в ней по колено. Именно такой страх охватил Рена, когда он увидел, как знакомые лица глядят на него с ужасом, а сама улица, по которой он ходил с детства, стала вдруг чужой.
Он сделал шаг вперед, и люди отступили.
Это движение, обыкновенное и невольное, было страшнее слов. В нем было не только недоверие, но то суеверное отвращение, с каким живые сторонятся того, что, по их мнению, принадлежит уже не их миру. Старуха Нира, державшая в руках связку сушеной мяты, быстро подняла ее к губам и что-то зашептала; кузнец не сводил с Рена тяжелого взгляда; девушка у колодца, бледная, как известь, прижимала ладонь к груди, будто боялась, что сердце ее не выдержит.
– Где моя мать? – спросил Рен, и голос его прозвучал глухо, как у человека, которому приходится говорить сквозь сон. – Что с вами? Вы сошли с ума?
Никто не ответил ему прямо, но в толпе, все еще державшейся на почтительном расстоянии, пробежал шепот. Он услышал свое имя – и то же имя, сказанное с жалостью, как о покойнике, которого нехорошо тревожить. Потом какой-то мужчина, незнакомый ему или, вернее, знакомый лишь смутно, потому что лицо его было будто тем же, но старше, грубее, обожженнее временем, тихо произнес:
– Не ходи к дому Марены.
Это имя ударило Рена сильнее всего. Так звали его мать.
– Почему? – спросил он. – Почему мне не идти в собственный дом?
И тогда тот же человек, не поднимая глаз, ответил:
– Потому что ты не сможешь войти туда так, как входил прежде.
В Рене с такой силой поднялся гнев, что он на миг даже перестал бояться. Иногда человек, доведенный до предела непониманием и унижением, хватается за гнев как за последнее средство не потерять себя. Он резко оттолкнул стоявшего ближе всех мальчишку, который, впрочем, и сам отскочил с криком, и быстро пошел вверх по улице, к дому, где прожил всю жизнь.
Толпа не последовала за ним, но и не расходилась; люди шли чуть поодаль, словно их влекло за ним не любопытство даже, а темная потребность убедиться, что он действительно существует, что он не растворится в воздухе, не исчезнет, как видение.
Дом стоял на своем месте.
Уже издали Рен увидел низкую белую ограду, смоковницу у калитки, старую скамью под окном. Все было так же, как утром. И все же он с каждым шагом яснее чувствовал, что перед ним не его дом, а подобие его дома, другая сторона той же самой вещи, где все знакомо и все не так. Даже дерево смоковницы казалось выше и гуще; черепица на крыше была темнее; на ставнях появился резной узор, которого он никогда не видел.
Он подошел к калитке, распахнул ее и вошел.
Во дворе было пусто. На столе у стены стоял глиняный кувшин, а рядом лежал нож, которым обычно чистили рыбу. На натянутой веревке сушилось белье – не то самое, которое утром развешивала его мать, а другое: грубее, старше, темнее. У порога стояла пара маленьких деревянных башмаков, и Рен, увидев их, на мгновение растерялся, потому что в их доме никогда не было детской обуви.
Он поднялся на крыльцо и толкнул дверь.
Изнутри донесся слабый вскрик.
В комнате, у стола, стояла женщина. Она была похожа на его мать и вместе с тем не была ею. Та же тонкость лица, та же темная линия бровей, те же руки, привыкшие к работе, но все в ней как будто постарело раньше времени: волосы были почти наполовину седы, плечи – ниже, взгляд – тяжелее и тише. Это была Марена, и все же не та Марена, которую он оставил утром.
Она смотрела на него так, как смотрят на невозможное.
У стены, прижавшись к сундуку, стояла девочка лет девяти с большими темными глазами. Она дрожала и держалась обеими руками за край материного платья.
У Рена помутилось в голове.
– Мама, – сказал он почти шепотом.
Женщина вздрогнула. По лицу ее прошло такое страдание, что, увидев его, Рен на миг забыл свой страх. В этом лице было не суеверие, не ужас толпы, а что-то гораздо глубже: память, ударившая в живую рану.
– Не называй меня так, – произнесла она тихо, и голос ее сорвался. – Не надо.
– Это я, – поспешно сказал он, делая шаг вперед. – Это я, Рен. Что здесь происходит? Почему все говорят, что я… что я умер?
Девочка у сундука всхлипнула, и Марена, не сводя глаз с Рена, одной рукой осторожно отодвинула ее себе за спину.
– Кто тебя послал? – спросила она.
– Никто меня не посылал.
– Тогда кто ты?
– Я же сказал! – воскликнул он, и в этом крике уже было почти отчаяние. – Я твой сын.
Она закрыла глаза, как от боли. Несколько долгих секунд в комнате было слышно только дыхание девочки и скрип ставни от ветра. Потом Марена открыла глаза и посмотрела на него снова – уже не как на призрак, а как на человека, чье сходство слишком страшно, чтобы быть случайным.
– Моего сына звали Рен, – сказала она. – И он погиб, когда ему было семь.
Эти слова, сказанные просто, без торжественности, с той усталой точностью, с какой люди произносят давно пережитое несчастье, ударили по Рену сильнее, чем если бы она закричала. Он смотрел на нее и не узнавал мира. Ему казалось, что он должен сейчас проснуться, должен встряхнуть головой, услышать смех Сэма или голос матери из соседней комнаты, – но ничего этого не было. Был только этот чужой, страшно знакомый дом, эта постаревшая Марена и маленькая девочка, глядевшая на него с испугом.
– Нет, – сказал он, и голос его дрогнул. – Нет, ты ошибаешься. Утром я вышел отсюда. Ты стояла во дворе. Ты сказала мне сходить к Сэму. Ты…
Он замолчал, потому что сам услышал, как безумно это звучит.
Марена побледнела еще сильнее.
– Кто тебе это рассказал?
– Никто! Это было утром! Сегодня!
Она медленно покачала головой.
– Сегодня утром я одна разбирала сети у сарая. И ни к какому Сэму тебя послать не могла.
– Почему?
– Потому что Сэм уехал три года назад на материк, – тихо сказала она.
Рен отступил на шаг и оперся рукой о косяк. Ему показалось, будто пол под ним шатается, хотя он стоял твердо. Сэм уехал? Как мог уехать Сэм, с которым он разговаривал час назад? Как мог быть ребенок в этом доме? Как могла Марена так измениться за одно утро?
Девочка вдруг осторожно выглянула из-за матери и спросила едва слышно:
– Мама… это правда Рен?
Марена резко обернулась к ней.
– Молчи, Лея.
Но в этом запрете уже не было той уверенности, с какой взрослые прогоняют детский страх. В нем звучала растерянность.
Рен посмотрел на девочку.
– Кто она?
Марена несколько секунд молчала, будто решая, имеет ли он право знать. Потом ответила:
– Моя дочь.
Он не понял.
– Твоя… дочь?
– Ее зовут Лея.
Эта простая новость почему-то показалась ему самой невероятной из всего, что он услышал. Не потому, что у его матери не могло быть дочери, а потому, что сам факт существования этого ребенка окончательно разрушал единство мира, в котором он жил до полудня. Здесь прошли годы, здесь что-то продолжалось без него, здесь жизнь, сломанная его смертью, все-таки не остановилась.
– Но у тебя нет дочери, – прошептал он.
Марена посмотрела на него с такой усталой жалостью, что ему стало стыдно за эти слова.
– У меня нет сына, – ответила она.
В эту минуту за дверью послышались шаги. Кто-то из деревенских, видимо, не выдержал и подошел ближе. Затем раздался голос кузнеца:
– Марена! Не оставайся с ним одна. Открой.
Она вздрогнула, но не сдвинулась с места.
– Уходи, – сказала она Рену, и теперь в ее голосе уже не было ни суровости, ни страха – только мольба. – Кто бы ты ни был, уходи. Я не выдержу, если это будет продолжаться.
– Мама…
– Не называй меня так, – повторила она шепотом и вдруг закрыла рот ладонью, словно сама испугалась собственной слабости.
Лея заплакала.
За дверью снова послышались голоса, потом удар в створку.
Рен стоял неподвижно. Он не мог уйти, потому что уходить было некуда; и не мог остаться, потому что одним своим присутствием причинял боль той, кого еще утром называл матерью. Он чувствовал, что еще немного – и либо закричит, либо рухнет на пол. Но ни крик, ни падение ничего бы не объяснили.
Тогда он сделал единственное, что мог: медленно отступил к двери.
Марена не остановила его. Только когда он уже переступил порог, она вдруг сказала:
– Подожди.
Он обернулся.
Лицо ее было мокро от слез, хотя она, видно, сама не заметила, когда они появились.
– Если ты не призрак… если ты живой… тогда скажи мне одну вещь.
– Какую?
– Что было у тебя на шее, когда ты был маленьким? – спросила она. – После той зимы, когда ты упал на рифах.
Рен не колебался ни мгновения.
– Тонкий белый шрам, чуть ниже уха. Ты всегда сердилась, когда я расчесывал его ногтями.
Марена побледнела так, что Рен испугался, не упадет ли она. Она схватилась за край стола, глядя на него широко открытыми глазами.
– Этого никто не знал, – прошептала она.
Снаружи снова ударили в дверь.
– Марена!
Она будто очнулась.
– Уходи сейчас же, – сказала она быстро и страшно тихо. – Иди к старому Тарену, если хочешь сохранить жизнь. Не к пристани, не к людям, не в лес – только к нему. И никому не давай себя увести. Слышишь?
– Почему?
– Потому что если они решат, что ты не человек, тебя убьют прежде, чем захотят понять.
Эти слова были сказаны без всякой театральности, и именно поэтому Рен сразу поверил им.
Он вышел во двор через заднюю дверь. Слева тянулась узкая тропа между каменной оградой и зарослями агавы; он помнил ее, но и здесь все было как будто чуть смещено, будто кто-то пересказал его дом по памяти. За спиной остался плач Леи, тяжелое молчание Марены и голоса людей, врывавшихся в дом с переднего входа.
Рен побежал.
Солнце клонилось к полудню, но свет был странный – более резкий, сухой, будто этот мир видел иное небо. Он мчался по знакомым переулкам, не разбирая дороги, хотя ноги сами несли его туда, где жил старый Тарен. С каждым шагом в нем крепло ощущение, что все происходящее связано не с колдовством, не с безумием и не с обманом чувств, а с чем-то большим и древним – с тем, что началось задолго до его рождения.
У дома Тарена дверь оказалась распахнута настежь.
Внутри было темно и прохладно. На полу лежали рассыпанные раковины, шнуры, сушеные травы; у стены качалась лампа, хотя ветра в комнате не было. Сам старик стоял у окна, будто уже ждал его.
Он не удивился, увидев Рена.
– Ты все-таки перешел, – сказал он.
Рен остановился в дверях, задыхаясь.
– Куда перешел?
Тарен повернулся к нему, и в старых его глазах не было ни страха, ни жалости – только тяжелое знание.
– Туда, где тебя оплакали много лет назад.
Рен молчал.
– Объясните мне, что происходит, – наконец выговорил он. – Сейчас же. Или я сойду с ума.
Старик долго смотрел на него, потом жестом велел закрыть дверь.
– С ума ты, может быть, и не сойдешь, – сказал он. – Но прежним уже не останешься.
Он подошел к низкому сундуку, откинул крышку и вынул завернутый в старую ткань предмет. Когда ткань развернулась, Рен увидел круглый медальон из темного металла, покрытый странными знаками, похожими и на письмена, и на узоры морских течений.
– Что это? – спросил он.
– Ключ, – ответил Тарен. – Или замок. Смотря с какой стороны смотреть.
– Я не понимаю.
– Поймешь. Но сначала скажи: что ты слышал у северных скал?
Рен побледнел.
– Голос. Женский. Он звал меня по имени.
– А потом?
– Потом… все стало другим.
Тарен медленно кивнул, будто это лишь подтверждало то, что он давно знал.
– Значит, трещина снова открылась.
– Какая трещина?
Старик поднял на него глаза.
– Между двумя приливами одной и той же судьбы.
Рен хотел возразить, хотел потребовать человеческого объяснения, а не стариковских загадок, но не смог. Все, что он видел за этот день, уже было загадочнее любых слов. И потому он только спросил, уже тише:
– Почему в этом мире я мертв?
Тарен долго не отвечал. Потом произнес:
– Потому что здесь тебя не спасли.
Эти слова упали в тишину комнаты, и Рену показалось, что он снова слышит тот далекий удар волны о камень, слышит крик, вспышку света и холодную воду, из которой некогда, возможно, вышел не он один, а сразу две разные судьбы.
О проекте
О подписке
Другие проекты