Глава 1. Красавец и чудовище

Лето не тянулось – оно гнило. Здесь, в герметично закупоренной банке дома номер четыре по Тисовой улице, время превратилось в стоячую, зацветшую воду. Воздух в крохотной спальне Гарри Поттера был тяжелым и влажным, он пах пылью, потом и едва уловимым сладковатым запахом разложения, который, как ему казалось, исходил от него самого. Он был трупом, который забыли похоронить.

Он лежал на кровати, невидящим взглядом следя за пауком в углу. Тот неторопливо пеленал в белый саван бьющуюся в агонии муху. Гарри не чувствовал к мухе жалости. Он чувствовал зависть. Ее страдания скоро кончатся. Его – никогда.

Воспоминания были хуже дементоров. Они не высасывали счастье – его не осталось. Они вгрызались в плоть, рвали нервы. Вот вспышка зеленого света. Вот удивленные, пустые глаза Седрика. Вот холодный, шипящий смех Волдеморта. Эти образы, выжженные на внутренней стороне его век, накатывали без предупреждения, заставляя судорожно хватать ртом воздух. Он просыпался от собственного беззвучного крика, вцепившись пальцами в мокрую от пота простыню.

Молчание друзей было оглушительным. Молчание Дамблдора – предательским. Каждая новая статья в «Ежедневном пророке», выставлявшая его то жалким лжецом, то опасным психопатом, была еще одним ударом молотка по гвоздям, вбиваемым в крышку его гроба. Одиночество больше не было чувством. Оно стало его кожей, его кровью, его костями.

И в этот вечер, когда духота стала почти невыносимой, а тишина – звенящей, что-то нарушило гнилостный покой.

Это началось не со звука. Это началось с запаха. К знакомой вони отчаяния примешалась новая нота – озон, как после удара молнии, и что-то приторно-сладкое, как запах цветов на могиле. Затем изменились тени. Они перестали подчиняться тусклому свету фонаря за окном, вытянулись, потекли по стенам, словно черные чернила, сгущаясь в углу у письменного стола. Паук замер, а потом съежился в крошечный комок и рухнул на пол, мертвый.

Она не появилась. Она сконденсировалась из мрака, как роса из ночного тумана. Реальность в том месте прогнулась, затрещала, уступая место чему-то, что не должно было здесь находиться. Сначала возник силуэт, вырезанный из самой пустоты, затем он обрел цвет и форму. Высокая фигура в облегающем черном, похожем на застывший латекс. Кожа цвета грозовой тучи. Длинные рыжие волосы, похожие на засохшую кровь. И глаза… два уголька, тлеющих во тьме преисподней.

Она сидела на его столе, положив ногу на ногу, и в ее позе была вековая, хищная грация.

– Репетируешь смерть, мальчик-который-выжил? – ее голос был низким, бархатным, с металлической хрипотцой, от которой по спине пробегал холод. Он вибрировал в воздухе, заставляя дрожать стекло в окне. – Похвальное усердие. Но ты все делаешь не так. Умирать нужно громко, с фейерверком. Или хотя бы с песней. А от тебя несет только тоской и прокисшим молоком.

Гарри рвано сел. Его тело действовало на чистых инстинктах, но палочка, лежавшая на тумбочке, казалась бесконечно далекой и бесполезной. Существо перед ним было из другой лиги, из другой игры, правила которой он не знал.

– Кто… ты? – прошептал он.

Она усмехнулась – короткий, гортанный звук без капли веселья. Спрыгнув со стола, она двинулась к нему. Ее шаги были бесшумны, но под каждым из них пол словно прогибался.

– Я – голод. Я – обещание, которое всегда оказывается ложью. Я – ответ на молитвы, о которых ты пожалеешь, – она остановилась у изножья кровати, склонив голову набок. Ее огненные глаза изучали его, как энтомолог изучает редкое насекомое. – Люди зовут меня Синия. Я пришла забрать твой долг. За то, что ты еще жив.

– У меня нет долгов, – хрипло ответил Гарри.

– Ошибаешься, – промурлыкала она, делая еще один шаг. Она была так близко, что он мог разглядеть неестественно темные вены под ее кожей. – Каждый вздох после того, как кто-то умер за тебя – это долг. Я пришла его взыскать. Обычно я беру душой, страстью, жизненной силой… Но в тебе… – она прищурилась, и ее взгляд, казалось, проникал под кожу, в самые кости. – В тебе пусто. Как в разграбленной гробнице.

И в этот момент плотина внутри Гарри прорвалась. Но из нее хлынула не ярость и не страх. Из нее хлынуло ледяное, всепоглощающее безразличие. Он посмотрел ей прямо в глаза, в эти адские огни, и рассмеялся. Тихий, сухой, мертвый смех.

– Опоздала, – выдохнул он, и смех оборвался. – Гробницу уже разграбили. Там нет ничего. Совсем. Хочешь забрать мою энергию? Валяй. Высоси до дна. Только не удивляйся, если захлебнешься этой пустотой. Я видел, как парень умер, просто потому что оказался не в том месте. Я держал его тело. Весь ваш гребаный мир решил, что я сошел с ума. Мои друзья… – он запнулся, – …они испарились. Тот, кто убил моих родителей, вернулся, чтобы закончить начатое. И знаешь что? Мне плевать. Пусть приходит. Пусть забирает. А ты… ты просто еще один кошмар в очереди. Так что бери свой долг и проваливай. Или делай, что должна. Мне все равно.

Он замолчал, тяжело дыша. Он выплеснул все. Обнажил свою душу, ожидая последнего удара.

Но удара не последовало. Синия застыла. Ее хищная, игривая маска рассыпалась в прах. Она смотрела на него, и в ее глазах на долю секунды промелькнуло нечто древнее, как сама боль. Не жалость. Не сочувствие. Узнавание. Словно она смотрела в разбитое зеркало на собственное отражение, которое не видела много веков.

Она отшатнулась, словно обожглась.

– Ты… – прошептала она, и в ее голосе впервые не было ни капли игры, лишь обнаженный, скрипучий, как ржавый металл, шок. Она коснулась пальцами своей щеки, будто проверяя, на месте ли ее собственное лицо. – Что они с тобой сделали?

Этот вопрос, заданный существом из ночных кошмаров, прозвучал до смешного по-человечески. И это было страшнее любого крика, любой угрозы.

– То же, что и со всеми, – глухо ответил Гарри, откидываясь на подушки. – Сломали.

Синия долго молчала, не сводя с него глаз. Адский огонь в них погас, оставив лишь тлеющие угли бесконечной усталости. Она не села на кровать. Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к его кровати, и обхватила колени руками. Поза брошенного ребенка. Это было так неуместно, так неправильно, что у Гарри перехватило дыхание.

– Я не люблю, когда чужие демоны доедают мою добычу, – наконец произнесла она тихо, глядя в стену напротив. Голос был ровным, лишенным эмоций. – Это непрофессионально.

Она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх.

– Я останусь. Не потому, что ты мне нужен. А потому, что мне любопытно посмотреть, кто сдохнет первым: ты, твои демоны или я – от скуки.

На ее губах появилась слабая, кривая ухмылка, но глаза оставались мертвенно-серьезными.

Одиночество умерло. Но Гарри еще не знал, что то, что пришло ему на смену, было во сто крат страшнее и требовательнее. И, возможно, было его единственным спасением.

Она осталась сидеть на полу, у его кровати, в позе сломанной куклы. Неподвижная, тихая. Демон, забывший, как быть демоном. Гарри лежал, глядя в потолок, и прислушивался к ее дыханию. Оно было ровным, почти неслышным, но само его наличие в его комнате, в его склепе, было вопиющим нарушением всех законов. Его одиночество было абсолютным, как вакуум. Она стала первой частицей, влетевшей в эту пустоту.

Прошли минуты, а может, и час. Время потеряло свою вязкость.

Наконец, она пошевелилась. Медленно, плавно, словно змея, она поднялась на ноги.

– Умирать нужно громко, с фейерверком. Или хотя бы с песней… – прошептала она в тишину, глядя не на него, а на мертвую точку на стене. – А ты выбрал самый скучный способ. Просто… выцвести. Как старая тряпка на солнце.

Гарри молчал. У него не было слов. Все слова сгорели на том кладбище.

Синия прошлась по комнате. Ее движения были хищными и в то же время исполненными какой-то застарелой тоски. Она коснулась когтем стопки его бесполезных учебников, провела пальцем по стеклу фотографии его родителей, задержав на ней взгляд на долю секунды дольше, чем следовало. Затем ее внимание привлек крошечный, съежившийся трупик паука на полу.

Она присела на корточки, протянула к нему палец с черным, как обсидиан, когтем.

– Даже он сдался, – пробормотала она.

Легкое движение, и из кончика ее когтя сорвалась почти невидимая искра тьмы. Она коснулась паука, и тот дернулся. Его лапки распрямились. Он перевернулся, зашевелился и, пошатываясь, как пьяный, пополз по полу. Но это был не живой паук. Его движения были рваными, неправильными. Он полз не к тени, а к полоске света под дверью, и в его движении была жуткая, неестественная целеустремленность. Это была не жизнь. Это было оскверненное эхо жизни.

– Видишь? – ее голос был тихим, вкрадчивым. – Все можно заставить двигаться. Даже то, что мертво. Вопрос лишь в том, чья воля окажется сильнее. Твоя, чтобы сгнить, или моя, чтобы посмотреть, на что ты еще способен.

Паук дополз до двери и забился о щель, снова и снова, с тихим, сухим стуком. Тук. Тук. Тук. Звук, который вгрызался прямо в мозг.

– Прекрати, – сказал Гарри. Это было первое, что он произнес по своей воле. Первое требование.

Синия медленно повернула голову, и в ее глазах блеснул интерес.

– А что, мешает? Разве мертвым не все равно?

– Он… неправильный.

– Добро пожаловать в мой мир, мальчик. Здесь все неправильное.

Тем не менее, она щелкнула пальцами. Паук мгновенно рассыпался в серую пыль, которую тут же унес несуществующий сквозняк. Звук прекратился. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Напряженной. Теперь Гарри знал, что она может ее нарушить в любой момент.

Она подошла к окну, отодвинула штору и выглянула на безмятежную, тошнотворно идеальную Тисовую улицу. На газон мистера Дурсли, подстриженный под линейку. На одинаковые, как надгробия, дома.

– Они строят свои маленькие аккуратные клетки, – проговорила она почти беззвучно, прижавшись лбом к стеклу. В ее голосе прорезалась нота чистого, дистиллированного яда. – И думают, что если покрасить прутья в веселый цвет, это перестанет быть тюрьмой. Думают, что их чистота и порядок защитят их от гнили. Но гниль всегда внутри.

Гарри смотрел на ее силуэт на фоне окна. Она стояла неподвижно, и вдруг он услышал. Едва уловимый, тихий звук. Она что-то напевала себе под нос. Это не была песня. Просто мелодия, несколько нот, повторяющихся снова и снова. Простая, древняя и такая печальная, что у него свело скулы. Мелодия, которой место у костра в вымершей деревне или на похоронах ребенка.

– Что это? – спросил он, сам не зная, почему.

Она вздрогнула, словно он поймал ее за чем-то постыдным. Мелодия оборвалась.

– Ничего, – резко бросила она, отворачиваясь от окна. Ее маска вернулась на место. – Старая колыбельная. Для мертвых детей.

Она снова ухмыльнулась, но ухмылка получилась кривой, как трещина на льду.

– Что, Поттер, заскучал? Может, все-таки вернемся к первоначальному плану? Я разденусь, ты начнешь пускать слюни…

И тут снизу, из мира живых и ничтожных, донесся пронзительный визг.

– ГАРРИ! ЧТО ЭТО ЗА МЕРЗКАЯ ВОНЬ?! ТЫ ОПЯТЬ ЧТО-ТО ЖЖЕШЬ В СВОЕЙ КОМНАТЕ?!

Голос тети Петуньи, острый, как осколок стекла. За ним последовал тяжелый, возмущенный топот дяди Вернона по лестнице. Мир Дурслей, мир порядка и правил, учуял вторжение чужого.

Синия замерла. Вся ее игривость, вся ее меланхолия слетели с нее, как шелуха. Ее тело напряглось. Взгляд стал холодным, как лед в девятом круге Ада. Это больше не была игра. Это была территория. И на ее территорию вторглись.

– Свиньи учуяли трюфель, – прошипела она, и ее глаза вспыхнули с новой силой.

Топот на лестнице приближался. Ручка двери начала медленно поворачиваться.

Синия повернулась к Гарри. На ее лице было выражение абсолютной, безжалостной эффективности.

– Ну что, труп, – ее голос был тихим, как шелест клинка, извлекаемого из ножен. – Пора на прогулку. Твоя могила стала слишком тесной. Ты пойдешь сам, или мне придется тебя вынести?

Удар в дверь сотряс всю комнату. Трещина, пробежавшая по старому дереву, была похожа на молнию.

– МАЛЬЧИШКА! Я ДАЮ ТЕБЕ ТРИ СЕКУНДЫ!

Гарри вжался в кровать, ожидая неминуемого конца. Но Синия не выглядела напуганной. Она выглядела так, будто дирижер дал знак, и сейчас начнется ее любимая часть симфонии.

– Какой нетерпеливый, – промурлыкала она, поднимаясь с пола. – Что ж, нельзя заставлять публику ждать.

Она повернулась к Гарри. Ее глаза горели веселым, безжалостным огнем.

– План меняется, мелкий. Я поняла, что вытаскивать тебя из окна – это слишком банально. Вместо этого мы выйдем через парадную дверь. Как почетные гости.

– Они нас убьют! – прошипел Гарри.

– Не-а, – она покачала пальцем. – Они нас проводят. С поклоном. А теперь слушай внимательно. Ты – быстро, но тихо – собираешь все, что тебе дорого. Палочку, мантию, эту твою сову, если она у тебя есть. Все, без чего ты не сможешь прожить. А я… я пойду поболтаю с твоими родственниками. Улажу формальности.

Она сделала шаг к двери, в которую уже готовился врезаться дядя Вернон.

– Нет! Стой! Что ты собираешься сделать?

Синия обернулась и приложила палец к губам. Ее демонический облик начал таять, как дым. Рога, хвост, темная кожа – все исчезло. На ее месте, в той же точке, возникла фигура девушки в простой маггловской одежде – джинсах и футболке. Рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, на носу сидели очки в тонкой оправе, а глаза… глаза стали обычными, зелеными, но в их глубине все еще таилась бездна. Это еще не была волшебница в мантии, это была ее заготовка, версия «Обычная маггловская девушка v.1.0».

– Я собираюсь быть невыносимо вежливой, – прошептала она голосом этой девушки, и от контраста между ее словами и истинной сутью у Гарри по спине пробежал мороз. – Для таких, как они, нет пытки страшнее. У тебя пять минут, Поттер. Не копайся.

Не дожидаясь ответа, она не открыла дверь. Она просочилась сквозь нее, как тень под щелью, оставив Гарри одного в звенящей тишине, наедине с колотящимся сердцем и грохотом снаружи, который внезапно прекратился.

Вернон Дурсль, занесший плечо для тарана, замер на полуслове. Дверь, которую он собирался выломать, плавно и бесшумно открылась сама. На пороге стояла миловидная рыжеволосая девушка в очках. Она с вежливым любопытством смотрела на него.

– Здравствуйте, – сказала она приятным, мелодичным голосом. – Простите, вы что-то хотели? Мы с Гарри немного шумели?

Вернон моргнул. Его мозг, настроенный на скандал с неблагодарным племянником, дал сбой. Перед ним стоял не племянник. И уж точно не демон. А… девушка? В комнате Гарри?

– Ты… ты кто такая? – прохрипел он, опуская плечо.

Снизу уже поднималась Петунья, привлеченная тишиной.

– О, прошу прощения, я не представилась. Я – Сандра, – девушка протянула руку. – Одноклассница Гарри. Я зашла помочь ему с летним проектом по химии. Очень сложная тема, знаете ли, сублимация серы. Отсюда, наверное, и запах. Ужасно въедливый реагент.

Вернон уставился на ее протянутую руку, не решаясь ее пожать. Петунья, выглянувшая из-за его спины, окинула «Сандру» острым, оценивающим взглядом. Девушка была одета скромно. Никакой косметики. Вежливая. Подозрительно нормальная.

– В комнате моего племянника? В такой час? – прошипела Петунья.

Сандра ничуть не смутилась. Она опустила руку и виновато улыбнулась.

– Вы совершенно правы, миссис Дурсль. Это было очень невежливо с моей стороны. Я должна была спуститься и поздороваться. Гарри говорил, что вы очень строгих правил, и я должна была отнестись к этому с большим уважением. Не хотите ли выпить чаю? Я могу заварить. Я как раз принесла с собой отличный бергамотовый.

Петунья и Вернон переглянулись. Их мир, построенный на хамстве и недоверии, был не готов к такому обезоруживающему натиску вежливости.

Через пять минут Гарри, лихорадочно запихивавший вещи в рюкзак, с ужасом прислушивался к звукам снизу. Он ожидал криков, грохота, сирен. Вместо этого он слышал… звон чайных чашек. И вежливый, мелодичный голос Синии-Сандры.

– …конечно, проблема современной системы образования в том, что она не уделяет должного внимания классическим ценностям. Вот вы, мистер Дурсль, производите впечатление человека основательного, истинного столпа общества. Ваша фирма по производству дрелей… это так… фундаментально.

Гарри замер. Он не мог в это поверить. Синия… хвалила дрели дяди Вернона?

– Да… да, именно так! – донесся до него неуверенный, но польщенный бас дяди.

– А ваш сад, миссис Дурсль! – продолжала Синия. – Эти петуньи! Я никогда не видела такого совершенства формы и цвета. Видно, что в них вложена душа.

Тихое, довольное квохтанье Петуньи.