Когда она очнулась, мир вокруг был наполнен криками. Она выползла наружу, прячась в тени кустов. Она должна была помочь. Должна была что-то сделать.

Но она опоздала.

Она видела, как толпа у реки тащит маленькую, брыкающуюся фигурку.

– Очистить водой! – ревел кто-то.

– Синиа! – донесся до нее тонкий, полный ужаса крик брата. – Синиа!

Всплеск. И смех толпы. И тишина, которая была страшнее любого крика.

Синиа вжала пальцы в землю, раздирая ногти в кровь. Она хотела броситься туда, умереть вместе с ним, но инстинкт, тот самый животный страх, держал ее прижатой к земле.

А потом появился Ян.

Он бежал со стороны дороги, привлеченный шумом и огнем. Он увидел толпу у реки. Увидел тело ее отца у дома.

– Что вы наделали?! – его голос перекрыл гул толпы. – Вы звери! Где она?! Где Синиа?!

Он был один против всех. Он не был воином, он был каменотесом. Но он любил ее. Он бросился на старосту Этьена, который вышел из тени, наблюдая за своей работой.

– Взять его! – лениво приказал Этьен.

Толпа навалилась на Яна. Синиа, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать, смотрела из своих кустов, как его бьют. Как его, окровавленного, тащат к старой иве у церкви.

– Она ведьма, парень! – кричал священник. – Отрекись от нее!

– Она… ангел… – прохрипел Ян, сплевывая кровь. Он поднял голову и посмотрел прямо в темноту, туда, где пряталась она. Словно чувствовал ее. – Я люблю ее! Слышите?! Вы все прокляты, а она чиста!

Веревка перелетела через ветку.

Синиа закрыла глаза. Она не могла смотреть. Но она слышала. Скрип ветки. Хруст. И наступившую тишину.

Она осталась одна. В целом мире. Среди врагов.

Она пролежала в своем укрытии до утра, оцепеневшая, пустая, мертвая внутри. Она не бежала. Ей некуда было бежать. Ее мир закончился этой ночью.

Утром, когда первые лучи серого, равнодушного солнца коснулись пепелища, ее нашли. Староста Этьен лично раздвинул кусты своим посохом.

– А вот и ты, голубка, – сказал он с той самой липкой, торжествующей улыбкой. – Мы тебя заждались.

Она не сопротивлялась, когда ее вязали. Она была куклой, из которой вынули душу.

Ее потащили на площадь. Мимо тела отца, которое никто не убрал. Мимо ивы, где все еще качалось тело Яна. Мимо реки, которая скрыла Лукаса. Мимо пепелища сарая, где, как она узнала из разговоров конвоиров, на рассвете сожгли ее мать.

Их молчание было страшнее ударов вил.

Площадь была залита неровным, дерганым светом факелов. В центре, как костлявый палец, указывающий на равнодушное, беззвездное небо, стоял столб. Его обычно использовали для ярмарочных объявлений, и на нем еще виднелись обрывки прошлогодних указов. Теперь он ждал иного.

Ее подтащили к нему. Она не сопротивлялась. Ее тело было чужим, ватным. Она была лишь зрителем в кошмарном спектакле, где ее играли в главной роли. Они рвали на ней остатки платья, и холодный ночной воздух коснулся ее кожи, но она ничего не почувствовала. Унижение было слишком абстрактным понятием для той пустоты, что разверзлась внутри нее.

Она видела их лица. Лицо вдовы Марги, искаженное злобным торжеством. Лицо мельника, все еще забрызганное кровью ее отца, его глаза были мутными от эля и самодовольства. Лица детей, которые прятались за спинами матерей, их глаза были круглыми от ужаса и любопытства.

И она видела Этьена. Староста стоял чуть в стороне, у порога церкви. На его лице была маска скорбного благочестия. Он даже перекрестился, глядя на нее. Их взгляды встретились на мгновение через всю площадь. В его маленьких, свиных глазках она увидела не просто торжество. Она увидела удовлетворение художника, любующегося своим законченным произведением. Он не просто убил ее. Он превратил ее в символ, в страшилку, которой будут пугать непокорных дочерей. Он стер ее историю и написал свою – историю о ведьме, справедливо наказанной за свои грехи.

Когда ее привязывали к столбу грубой, колючей веревкой, из толпы вышел священник. Лысый, тощий человек, от которого пахло ладаном и немытым телом.

– Отрекись от Дьявола, дочь моя! – прокричал он дрожащим, фальшивым голосом. – Покайся в грехах своих, и, быть может, Господь смилостивится над твоей заблудшей душой! Покайся!

Это слово, как искра, упало в ледяную пустоту внутри Синии. И что-то вспыхнуло. Не надежда. Не вера. Ярость. Белая, раскаленная, как сердце звезды, ярость.

Она подняла голову. Ее спутанные, окровавленные волосы упали с лица. Она обвела взглядом толпу. Всех. Одного за другим.

Она не стала кричать о своей невиновности. Она не стала звать на помощь. Она не стала молиться. Она начала говорить. Тихо, но ее голос, сорванный и хриплый, разнесся по площади с неестественной четкостью.

– Я проклинаю вас, – сказала она. И от этих слов толпа замерла. – Не ваши тела. Ваши души. Я проклинаю ваш хлеб, чтобы он казался вам пеплом во рту. Я проклинаю вашу воду, чтобы она не утоляла жажды. Я проклинаю ваш сон, чтобы в нем вы вечно видели глаза тех, кого сегодня убили. Я проклинаю ваших детей, чтобы они рождались с вашим страхом в крови. Вы хотели изгнать тьму? Я стану вашей тьмой. Я буду в каждом скрипе половицы. В каждом завывании ветра. В каждом молчании.

Факел опустился. Сухой хворост у ее ног занялся с голодным треском.

Боль.

Она была не такой, как она представляла. Она была всем и ничем одновременно. Это был океан огня, в котором она тонула. Живой, мыслящий монстр, который пожирал ее, клетку за клеткой. Она закричала. Но это был уже не крик предательства. Это был крик рождения.

В этом огне, в этом аду на земле, она увидела. Увидела, что небо над ней было не просто пустым. Оно было треснувшим. И сквозь трещины в мироздании на нее смотрели Они. Существа из геометрии боли и холодного света, привлеченные чистотой, совершенством ее ненависти.

Голос прозвучал не в ушах, а в самом центре ее агонии.

«ТВОЯ БОЛЬ ПРЕКРАСНА. ТВОЯ НЕНАВИСТЬ – ШЕДЕВР. СОГЛАСНА ЛИ ТЫ?»

Она больше не была девушкой по имени Синиа. Она была Волей. Чистой, концентрированной волей к справедливости, которая была страшнее любой мести.

Ее последний, беззвучный крик, который вырвался из ее сгорающих легких, был ответом.

«ДА».

Огонь взревел, взметнувшись к небесам столбом черного пламени, которое, казалось, поглотило сам свет факелов. Толпа в ужасе отшатнулась, закрывая лица.

Когда пламя опало, оставив после себя лишь запах серы и сожженных душ, у столба не было ничего. Ни костей. Ни пепла.

Только выжженный дочерна круг на земле.

Деревня была спасена.

А в другом месте, в холодной, безвременной пустоте, существо, которое когда-то было Синией, открыло глаза. И заплакало кровавыми слезами.

Ее ад только начинался.

***

В ночь на 31 октября 1981 года Архитекторы Бездны почувствовали толчок. Не землетрясение, а смещение в ткани реальности. Смерть отступила там, где должна была собрать урожай.

Им стало любопытно.

Синию отправили не убивать. Ей приказали смотреть. «Наблюдай за аномалией», – сказал Главный Архитектор. – «Если он станет угрозой для Баланса, мы вмешаемся. А пока – будь его тенью».

Она прибыла в развалины дома в Годриковой Впадине. Она видела младенца в кроватке, со шрамом-молнией на лбу, который орал, требуя маму. Она видела, как великан на летающем мотоцикле увозит его.

Синия должна была просто смотреть. Но когда младенца оставили на пороге дома номер четыре, завернутого в одеяло, на холодном ноябрьском ветру, она не ушла. Она села на крыльцо рядом с корзиной. Невидимая для глаз смертных, она расправила свои призрачные крылья, создавая купол тишины и тепла вокруг ребенка.

– Спи, – прошептала она, касаясь когтем его крошечной ручки. – Твой ад только начинается, малыш. Набирайся сил.

С тех пор она всегда была там. За его левым плечом.

Она жила с ним в чулане под лестницей. В те долгие, темные часы, когда Гарри запирали за «магические выбросы», когда он плакал от обиды и одиночества, Синия сидела рядом в пыли. Она не могла говорить с ним напрямую – запрет Архитекторов был строг. Но она могла шептать.

Она читала ему свои стихи. Те самые, что писала пятьсот лет назад. Гарри думал, что это его собственные мысли, странные и красивые сны наяву, которые помогали ему не сойти с ума в темноте.

«Звезды не гаснут, они просто закрывают глаза…» – шептала она, когда Вернон орал за дверью. И Гарри успокаивался.

Она приходила в его сны. Сначала она была просто теплым присутствием, прогоняющим кошмары о зеленой вспышке. Позже, когда он стал подростком, она принимала разные обличья – незнакомок, девушек, которых он видел на улице, иногда – просто голоса. Она учила его во сне летать до того, как он сел на метлу. Она дарила ему ощущение любви, которого он был лишен днем. Иногда эти сны становились томными, смущающими, но даже в них она давала ему не похоть, а нежность, которой он так жаждал.

Она была причиной многих «случайностей».

Когда тетя Мардж начала раздуваться, это была магия Гарри, да. Но именно Синия слегка подтолкнула поток его стихийной силы, чтобы тетка взлетела в небо, а не взорвалась на месте, что сломало бы жизнь Гарри окончательно.

На третьем курсе, когда дементоры вошли в купе поезда, Синия встала между ними и Гарри. Дементоры – слепые пожиратели – почувствовали перед собой существо гораздо более древнее и голодное, чем они сами. Они замешкались. Этой заминки хватило Люпину, чтобы проснуться.

Она видела его насквозь. Она знала каждое его сомнение, каждый страх. И с каждым годом, наблюдая за тем, как он растет – добрым вопреки всему, смелым вопреки страху, – она понимала: это он. Тот, кого она ждала пять веков. Не просто задание. Родственная душа.

Но она не вмешивалась по-настоящему. Она знала: герой должен выковаться сам. Если она спасет его от всех бед, он станет слабым.

Пока не наступил Турнир.

Она была на кладбище. Она стояла в круге Пожирателей, невидимая, сжимая кулаки так, что из ладоней текла черная кровь. Ей хотелось разорвать Петтигрю, испепелить Реддла. Но она знала: это его испытание.

Когда палочки соединились в золотом луче Приори Инкантатем, Синия добавила в этот луч свою волю. Никто этого не заметил. Но золотая клетка вокруг Гарри стала чуть прочнее, призраки его родителей – чуть ярче.

– Беги, – шептала она ему в ухо сквозь шум битвы. – Беги, мой мальчик. Живи.

И вот, летом 1995 года, Архитекторы снова вызвали ее.

– Объект нестабилен, – прогудел Главный. – Связь с Реддлом делает его опасным. Он сломлен. Иди и закончи это. Выпей его до дна, пока он слаб. Принеси нам его дар.

Синия склонила голову, скрывая торжествующую, злую ухмылку.

– Будет исполнено, – сказала она.

Они думали, что посылают палача. Они не знали, что посылают ему одно из немногих существ во Вселенной, которые любили его еще до того, как он узнал свое имя.

Она вернулась в дом на Тисовой улице. В ту самую комнату, где провела сотни ночей, сидя на подоконнике и охраняя его сон. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она собиралась нарушить главный запрет.

Она собиралась стать видимой.

Она знала, что он на грани. Что его одиночество достигло пика. И она решила: хватит. Хватит быть тенью за левым плечом. Пора выйти на свет.

Она соткалась из воздуха на его столе, смахнув письма, которые он писал, но не отправлял. Она приняла тот облик, который, как она знала из его подсознания, мог его зацепить – дерзкий, опасный, но живой.

– Ну что, мелкий, – сказала она своим хриплым голосом, глядя на парня, которого знала лучше, чем себя. – Опять сидишь и нюни распускаешь?

Игра в кошки-мышки закончилась. Началась игра ва-банк.