Души не согнув
Есть книги, которые просто нравятся и просто базово приятные, а есть те, что оставляют глубокий след в душе, заставляя то плакать, то замирать от восхищения перед силой человеческого духа. Роман Владарга Дельсата — именно из числа вторых. Поэтому дежурные фразы вроде "мне понравилась работа" или "мне было интересно читать" здесь кажутся преступно скромными. К тому же, мне бы не хотелось так топорно судить о романе, который поднимает настолько серьёзные и сложные темы и при этом делает это хорошо. Возможно, несколько наивно, поскольку повествование всё-таки идёт от лица четырнадцатилетней благовоспитанной девочки, верящей в лучшие идеалы, даже возвышенно, местами — прямолинейно и очень эмоционально, но не думаю, что из-за этого стоит оценивать "Душе не давая сгибаться" как-либо хуже.
Ко всему прочему, как по мне, целевая аудитория — не взрослые люди и не те, кто ищет максимально подробное описание всего плохого и кошмарного. И мне кажется, что роман больше адресован именно для юношеской аудитории, но, с другой стороны, как будто в таких случаях требования получаются несколько повыше, потому что у детей и подростков может быть литературная насмотренность поменьше, чем у взрослого искушённого читателя. И именно поэтому, несмотря на то, что я высоко оцениваю данную работу, впоследствии я всё-таки намерена подушнить об отдельных смутивших меня моментах, но, должна сразу заметить, всё то, что меня смутило, правится повторным перечитыванием текста.
Во-первых, мне крайне симпатично авторское внимание к деталям (и потому вдвойне обидно видеть, когда упускаются возможности, но об этом позже), и позвольте я поделюсь некоторыми особо понравившимися мне бытовыми моментами.
Мамин кабинет, в который мне можно заходить даже без спроса, телефоном украшен, ведь ей в любой момент позвонить могут.
Мне нравится, что используется именно слово "украшен". И что таким образом явно подчёркивается, что личный кабинет дома с телефоном (!) — это так-то очень и очень статусно по меркам той эпохи. И мама Леры — очень и очень важный человек, очевидно.
Я стараюсь всё запомнить с первого раза, но, конечно, поражаюсь красоте того, что вижу. Будто бы весь город — огромный музей.Я с большим интересом разглядываю дома, в каждом из которых притаилась своя история. Здесь жили купцы, цари, дворяне всякие, но потом пришёл товарищ Ленин, чтобы сделать Революцию. Трудовой народ поднялся и в едином порыве выкинул этих всех паразитов, для тогочтобы мы могли наслаждаться красотой зданий и обустраивать свои магазины — честные, советские. А когда придёт коммунизм и деньги исчезнут, здесь музеи устроят. Так обязательно будет, я верю.
И мне понравилось, что в тексте упоминается, что центр Ленинграда хотели превратить в музей. Да и выглядит он как музей, чего уж там. В очень раннее, конечно, советское время об этом речь шла (и было лично идеей Ленина), но отсылку не могу не оценить.
«Крючки разбирать» — это означает разбираться в сложном хирургическом инструментарии и слушать учителя, рассказывающего о каждом предмете. Не только о том, как называется и для чего нужен, но и историю, с ним связанную. Константин Давыдович множество этих историй знает. У каждого крючочка, ножа,ворота есть и имя, и история целая. И слушать учителя можно хоть весь день.
Использование и пояснение сленга, внимание к хирургическим инструментам, да и в целом медицинская оптика — это всегда приятно.
Асептика, антисептика — всё это великие науки, написанные кровью других людей. И чтобы в листы инструкций не вписывали что-то кровью наших пациентов, нужно очень хорошо мыть руки.
Просто очень хорошая фраза.
Во-вторых, не могу не отметить, как именно были показаны кошмары военного времени. Без излишней детализации, без какого-то, если можно так выразиться, упивания кровью, без смакования подробностей — наоборот, активное использование медицинских терминов смотрелось даже как-то более кошмарно и обречённо, чем просто "кровь-кишки и пробитые черепа".
Кто бы мог подумать, что для меня станут нормой осколочные ранения, ожоги, контузии у детей? Я такое себе в июне ещё даже не представляла...Взрослые люди, врачи, смотрят на детей со сплошь военными диагнозами. Они и на меня после этого совсем иначе глядят, нет ни равнодушия, ни насмешки во взглядах, ведь сейчас они начинают понимать.И будут у меня острые животы вместо огнестрельных переломов и слепых осколочных ранений.
Рисовалась война не только с медицинской точки зрения, но и более человечной. Особенно, пожалуй, мне запомнился краткий и лаконичный фрагмент с баржей:
В той барже были малыши. Только маленькие дети в панамках, в платицах, в штанишках... И вот их всех нет.
Трогательны и сцена перед Новым годом, и то, как ужасы войны показаны через детские желания:
— Дедушка Мороз, верни мне сестрёнку... — тихий голос Серёжи, которого чуть не убил вражий снаряд, когда он вёз свою сестру в последний путь.— Дедушка, забери меня к маме, — шепчет Варенька, совсем малышка, маму которой убило на её глазах.— Дедушка Мороз, а можно мне сухарик? Мне не для себя, я для Машеньки! — десятилетний Ванечка с надеждой смотрит на сказочного дедушку, а я не знаю, как не заплакать. Машеньки у него больше нет, и вообще никого не осталось.
И, конечно, то, что ощущает Лера, узнав о кончине своих близких. И то, как она это описывает, как переживает; и то, что папы "больше никогда не будет" и "просыпаюсь в мире, где нет мамы". Это сделано хорошо — и человечно. Если писать о восприятии смерти, то так.
Папы больше никогда не будет. Страшные по сути слова, ведь папка же... Я кричу, кричу внутри себя от невыразимой боли, а из глаз даже слезинка не прольётся. Не осталось у нас слёз. Папочка погиб — об этом извещение, а я ведь только сегодня ему письмо написала. Папа... Перед глазами встаёт он, я будто чувствую его руки... Как же так? Как я теперь без него? Как?Несмотря на то, что я знаю, что папы больше не будет, внутри меня зажигается надежда на ошибку, и я... Я пишу ему письма, письма в никуда.И я просыпаюсь в мире, где нет её. Я просыпаюсь, чувствуя себя совершенно потерянной, но приходит тётя Лена, а в мои глаза смотрят малыши, и появляются силы. Не знаю, откуда они берутся. Константин Давыдович находит слова для меня. Я встаю и иду, надо работать.
Мне невероятно симпатична психологическая точность в описании посттравматического состояния героини. Мелодраме нет места в тексте: нам показывают защитную реакцию психики, обоснованную и понятную, которая, тем не менее, пугает саму Леры и заставляет убояться собственной чёрствости. Её внутренняя маленькая Лерочка прячется от боли за отстранённостью, за потерей слёз, и в такие моменты буквально ощущаешь, насколько война выматывающая, как высасывает доброе и светлое даже из таких идеалистически настроенных, позитивных людей, как Лера, оставляя лишь ненависть к врагу и прохладную рациональность в медицинских манипуляциях.
Нельзя не отметить и то, как физиологично передан блокадный и военный быт. Голод и холод передаются через узнаваемые детали: кусочек хлеба за щекой, который нужно сосать, чтобы обмануть желудок; отвратительный на вкус соевый творог, который всё равно приходится есть; мысль о том, что можно примагничивать инструменты, чтобы они не падали в качающемся вагоне.
Да и в целом не могу не сказать, что отдельно на погружение во внутренний мир Леры работает и то, что повествование ведётся в настоящем времени, от первого лица, и представляет собой поток сознания героини, так что весь текст является её личным фокалом. И в Леру веришь: в её детский идеализм, в её наивность; и хотя речь её может показаться слегка непривычной, я нахожу в ней своё очарование. Её попытки строить сложные предложения, её идеологическая заряженность, её цитирование официальных источников — я очень явно вижу и легко укладываю образ Леры в голове. Она выписана прекрасно, как по мне.
Немного запоздало, но хочется и отметить, как выстроена вокруг Леры система опорных взрослых, если можно так выразиться. Есть у нас и Константин Давыдович с его жёстким, но отрезвляющим "отставить эмоции, потом поплачем", и мама Вера, мягко подтягивающая завязки халата и становящаяся второй матерью; и каждый из них не рассказан, а показан — особенно через маленькие действия. И Лера не ломается в мире кошмарной войны, потому что ей есть, на кого опереться и кому довериться. Люди вокруг неё не отвратительны, если не считать намёка на разгулявшийся бандитизм во время блокады.
Текст сделан отлично — и тем грустнее натыкаться на шероховатости. Я совру, если скажу, что вот ни разу не пустила слезу.
К сожалению, есть ряд моментов, которые меня крайне смутили. К тому же, вынуждена признать, что есть одна фраза, которая невероятно меня выбесила и которую я считаю просто-напросто оскорбительной — и даже не потому, что имел место гендерный вопрос, а потому, что это неуважительно по отношению к памяти всех тех советских женщин, что работали на Победу.
Но обо всём по порядку.
Так-то мы в Москве жили, столице нашей Родины, но партия сказала «надо!», и я, как комсомолка, не могу обсуждать приказы.
Здесь немного не хватило скорее эмоционального контекста. Безусловно, в комсомолы принимали с 14 лет, и я не хочу сказать, что героиня как-то рано в этих рядах оказалась. И, конечно, у неё есть и более значимые для своих малых лет достижения, ведь не каждый день встретишь четырнадцатилетнюю медсестру, но мне не хватило какой-то рефлексии Леры о том, что её приняли сразу и, очевидно, сделали это недавно, так что память о столь значимом для неё события наверняка свежа. Будто бы буквально одного-двух предложений хватило бы, чтобы чётче обрисовать этот факт, да и подчеркнуло бы ещё, что Лера — целеустремлённая девушка, прорывная и бойкая, которая воплощает в жизнь свои цели и, что важно, справедливо гордится своими достижениями.
Запрыгнув в трамвай, оплачиваю проезд и прижимаюсь к стеклу, разглядывая места, мимо которых мы едем.
Немного несправедливо может быть сейчас моё замечание, но "оплачиваю проезд" внутри фокала Леры смотрится слегка инородно, и как будто она просто карточку к валидатору приложила. Лера тем и хороша, что постоянно, как мне показалось, замечает людей вокруг, а тут раз — и просто "оплачиваю проезд", без взгляда на кондуктора. Опять-таки, конечно, я не спорю с тем, что это только мои ощущения и не вполне справедливо, но в моменте я ожидала от Леры большего внимания к людям вокруг, особенно учитывая её гуманистическую натуру и то, что она в Ленинград только-только переехала.
Местами мне скорее не хватало контекста и хотелось увидеть больше текста: я верю автору и вижу, что была проведена достаточно серьёзная работа с матчастью, а потому порой проскальзывающие не то, чтобы недосказанности, а скорее какие-то очень общие вещи, которые можно углубить и сделать более фактурными, удручали.
А вот большое здание, на церковь чем-то похожее, но религия у нас от государства отделена, так что не может быть здесь церкви.
Я понимаю, что дальше скажут, что это Казанский собор, но Казанский собор так-то очень впечатляет. Да и чем он напомнил Лере церковь? Где она видела церкви? Впоследствии Лера рефлексирует о душе и о том, не были ли правы попы, и в этих моментах мне хотелось больше узнать, а как именно сталкивалась Лера с религией и где она наблюдала храмы. Вероятнее всего, что в книгах, но иной раз казалось от её размышлений, что она как минимум встречалась с попом.
— А вот смотри, — я поворачиваю голову и вижу дом белый с часами. Кажется, я его на открытках видела. Ленка рассказывает мне об этом доме, а трамвай тем временем поворачивает куда-то, насколько я понимаю, покидая проспект.
А что Лена рассказывает об этом доме? :(
Итак, бескозырка с золотой надписью: «ВМУ им. Фрунзе», как в кино прямо, и две ленточки сзади плеч касаются.
Как в каких фильмах, например?
Некоторое время спустя мы уже прогуливаемся по дорожкам парка, а я рассказываю Алексею о Москве и о своём детстве.
Я не говорю, что нужно обязательно прописать полновесный диалог со всеми конкретными фразами, но вот правда хотелось бы узнать что-то о Лерином детстве. Что она бы рассказала Алексею? Почему решила бы поделиться? Текст в целом очень погружён в состояние Леры, и кажется, что пара дополнительных фраз, раскрывающих нам её прошлое, не была бы лишней нисколько.
Оказывается, рано я расслабилась, потому что в этот самый момент начинается мой экзамен. Сначала теоретический, а затем заведующий, чему-то усмехнувшись, резко поднимается с места.
Не только здесь, но и после в тексте встретится, например, тут:
Студенты смотрят на меня, как на диво дивное, а ставший очень серьёзным товарищ Спасокукотский начинает опрашивать просто в бешеном темпе. Я даже и испугаться не успеваю! Вопрос за вопросом в пулемётном темпе следует, я же рассказываю, при этом ссылаясь и на учителя, и на Лидию Митрофановну, ведь книги я читала, да и на свой опыт тоже.
От героини, увлечённой медициной и вообще-то поступающей на работу в больницу, хотелось бы узнать хоть чуть-чуть о том, что у неё спрашивали. К тому же, это очень хорошая возможность, на мой взгляд, включить в текст фрагменты собственного ресёрча и упомянуть, возможно, какие-то недавние открытия, громкие медицинские научные статьи того времени.
— Понятно, — киваю я, думая о том, что книжку по десмургии стоит и перечитать. Она совсем новенькая — в этом году выпущена, но в ней очень важная наука о повязках, которая мне понадобится прямо сейчас.
Вот, кстати, пример, как получилось здорово: автор упоминает реальную книгу, хотя было бы совсем прекрасно, упомяни Лера, как вообще выглядит то издание, это могло бы добавить больше визуала.
Да и так-то Лера прямо описывается как девушка, которой важна учёба и которая ей регулярно занимается:
Читать мне приходится очень много, каждый вечер я читаю учебники и, хотя ещё не всё понимаю, но уже могу сказать, где примерно проблема.Алексей мне о городе очень интересно рассказывает, поэтому я вся обращаюсь в слух.
А я тоже хочу узнать, что он рассказывает...
О том, что операционная стерильна, я знала и раньше, но вот как нужно готовиться — это новое для меня знание. Кроме переодевания полного, мытьё начинается, пусть даже я не буду участвовать, но всё равно. Тётя Лена мне показывает, и где халат, и как полностью убрать волосы.
Кстати, вот этот момент немного смутил. Специально нашла содержание учебника общей хирургии И.Г. Руфанова за 1940 год, и как будто слегка странно, что Лера, которая увлечена именно хирургией, не знает совсем ничего о подготовке хирурга к операции.
— Такова наша женская доля, — вздыхает мама, когда я спрашиваю её,— ждать мужчин из похода, сохраняя тепло очага.
И это именно то, что сказала женщина-хирург в военном госпитале, которая буквально спасает жизни людей? Она, э, хранит тепло очага? Я понимаю, что это тоже может быть не очень справедливая придирка, но мне лично было просто безумно, странно и дико прочитать такую реплику от советской женщины, которая, ну, людей спасает так-то. Собственными руками. Пашет в несколько смен, ночует в госпитале. Да, она не зенитчица и не лётчица, но она, блин, людей спасает. А ещё работает в окружении таких же медсестёр, которые, как ни странно, женского пола. Хранить тепло очага — это главный подвиг советских женщин в годы Великой Отечественной войны, которые батрачили в больницах и на заводах? И, наверное, особенно тех, что воевали на фронте. Тоже сидели и ждали мужчин, храня тепло очага? Прямо в окопах? Выглядит, честно говоря, из уст такой героини как ООС. Ну и как-то... гадко и неуважительно, что ли, по отношению к всем тем советским женщинам, что своими руками приближали Победу. Я понимаю, что каждый автор (и каждая героиня, но, опять-таки, буквально ничто не указывало на то, что мама Леры считает, что она всего лишь сидит и ждёт мужа) имеет право на собственное мнение, но я могла бы ещё понять хотя бы с точки зрения фактической базы, если бы вся книга доказывала конкретными героинями, что женщинам не место на войне, но ведь нет же. И Лера, и её мама, и женщины-врачи, и упомянутая зенитчица — они все показаны не как "сидящие и ждущие". Они свою Родину спасают по тексту. И умирают за неё, и калечатся. Я понимаю также, что не это могло иметься в виду, но читается именно как "женщины больше ни на что не способны, кроме как сидеть и ждать мужчин с войны". Извиняюсь за такое радикально негативное высказывание. Я также извиняюсь, если поняла неправильно, но ещё раз хочу напомнить, что всё написанное — это только моё частное восприятие текста.
Заметно, что её наши доктора читали — кое-какие предложения отмечены восклицательным знаком, и я их читаю внимательнее, стараясь разобраться в том, почему это важно. А целый абзац перечёркнут красным карандашом, и им же сбоку приписка: «Так делать нельзя!»
Это очень интересная деталь, но и здесь я бы хотела увидеть больше контекста. Почти уверена (или готова поверить автору, что тоже многого стоит), что подобные артефакты той эпохи в книгах действительно встречались, и мне было бы интересно или увидеть ссылку, возможно, на какой-то архивный документ, или использование прямого примера из подобного документа в тексте. Ну правда же интересно.
Я бесконечно благодарна Владаргу за то, что он поделился со мной своим миром. И, пожалуй, я хотела бы порекомендовать и вам ознакомиться с этим романом; и очень надеюсь, что смогу прочитать и другие работы автора. Хотя, возможно, я бы всё-таки позволила себе настаивать по поводу той самой фразы, сказанной мамы Леры: мне правда кажется, что выглядит она некорректно и инородно. Уже по отношению к реальным женщинам, отдавшим свои жизни.
Но даже с учётом всех моих замечаний, надеюсь, не избыточно жестоких и не чрезмерно душных, "Душе не давая сгибаться" — это роман, который заслуживает читательского внимания. По-моему, он напоминает о том, что даже в самые тёмные времена человечность можно сохранить — через труд, через заботу о ближнем, даже через сказочное слово. И что если выстоять, то вместе, опираясь на ближнего своего.
