У меня на полке стоит фотография Марни – словно святая дева, которой я молюсь. Она придает моей комнате утонченность, как лаванда в ящике для белья!

Надеюсь, ты поправилась и тебе больше не нужен доктор Смолфут [неизвестный].

Твоя Коза

95: Вайолет Дикинсон

[Конец июля 1903] Гайд-парк-гейт, 22

Моя женщина,

похоже, подлая суета не позволит нам приехать в ближайшие дни. Мне нужно порыться в библиотеке, и на это уйдет несколько часов, еще прикупить одежды, черт бы ее побрал, а в четверг мы уезжаем. Но ты ведь уже получила трогательное приглашение навестить нас и примешь его, если любишь свою Воробушку (а ты любишь и не смей это отрицать). Почему ты не назвала свой дом Эдемским садом?²⁸⁵ Подумай хорошенько – плюсы очевидны. Во-первых, это звучит благочестиво, а во-вторых, как бы связывает тебя родством с почтенной ветвью Адама. Адриан тарабанит оперы на пианино [пианоле?], а Несса и Тоби обсуждают Господа Бога. Я вчера ходила на «Призыв каждого»²⁸⁶, но актеры играли ужасно. Господь Бог был в очках и с бородой.

Твоя Воробушка

[Джанет] Кейс заканчивает письма словами «искренне ваша». Боже, разве это не торжество разума над материей.

Она прислала мне счет, и в нем были ошибки, так что я написала ей: «Поправки бесполезны. Просто расставлю восклицательные знаки», – и усыпала ими всю страницу.

Разве это не остроумно?

96: Вайолет Дикинсон

[Август 1903] Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери

Моя Вайолет,

все в порядке, мы добрались. В компании сиделки отец доехал с комфортом. Сегодня он очень устал и почти все утро спал в кресле, но ему, похоже, здесь нравится. Сиделка считает, что его комната и условия в целом – лучшие из возможных.

Для нас это идеальный дом, просторный и уютный, а сад, если бы еще потеплело, выглядит восхитительно. В моем полном распоряжении есть огромный выбеленный чердак. У Нессы превосходная комната. По-моему, у местных жителей отличный вкус.

А ты-то как, моя Вайолет? Напиши и расскажи. Твои короткие записки – настоящая отдушина, и ты, пожалуй, единственная, кто пишет так же, как говорит. Скоро я тоже еще что-нибудь нацарапаю – на свежем воздухе у меня не выходит писать связно.

Сегодня будут Джордж и Тоби, завтра – Сьюзен [Лашингтон], а Вайолет когда?

Твоя фотография стоит у меня на полке.

АВС

97: Вайолет Дикинсон

Среда [август 1903] [Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери]

Моя Вайолет,

твоя телеграмма принесла огромное облегчение. Только береги себя, не рискуй и следуй всем предписаниям врачей.

После твоего визита мы все чувствуем себя морально, умственно и физически лучше. Такая вот у нас отдушина. Сиделка говорит, что очень рада возвращению мисс Дикинсон, и пригласить тебя было «превосходной идеей», как сказала эта разумная женщина. С тех пор как ты уехала, мы с ней дважды говорили подолгу – таковы плоды твоего пребывания у нас! Кажется, ей понравились наши беседы: мы обсуждали все на свете и весьма сблизились. Теперь я буду заходить к ней каждый день и жалею только, что не начала раньше.

Она сказала мне – не знаю, в утешение или из уверенности, – что, по ее мнению, именно перфорация [кишечника] и станет причиной конца. Говорит, непрекращающееся кровотечение означает, что опухоль растет в этом направлении.

Сегодня он очень слаб и теперь, когда остались только мы с Нессой, больше говорит о своем состоянии. Отец пытался прогуляться со мной, но, дойдя до конца сада, так устал, что пришлось вернуться; он стенал и твердил, что чувствует себя просто ужасно. Но больше ничего не было – я имею в виду, он не стал ни о чем спрашивать. Мне кажется, он все понимает, хотя и не знает фактов.

Он спросил: «Как думаешь, я нравлюсь Вайолет Дикинсон?» – и обрадовался, как ребенок или Воробушка, когда я ответила «да». Я сказала, что тебе понравился ваш разговор, и он сам, по своей воле, сказал, что ты замечательная женщина. Ну и кокетство.

Только что пришла телеграмма: завтра приедет Ронни Норман. Он хороший молодой человек и не будет досаждать, так что это не особенно важно. Старушка Беатриса написала пространное письмо с отказом от визита, потому что не может взять с собой Кэти, но мы попытаемся уговорить ее приехать на следующей неделе. Фишеров пока нет – боюсь, все указывает на их приезд завтра, но воспоминания о моей ненастоящей тетушке [Вайолет Дикинсон] остаются счастливым фоном этих событий, как и всех прочих. Я обращаюсь к ним, когда устаю, и, утомленная, нахожу покой²⁸⁷. Сиделка – настоящая находка; удивительно, какой слепой страусихой бывает порой Воробушка. Помнишь тот эпизод с ней и ее близкой подругой в первые дни? И как все это расцвело теперь (хорошая мысля приходит опосля, как ты понимаешь)!

Твоя Воробушка

97a: Леди Роберт Сесил (Нелли)

[Лето? 1903] Гайд-парк-гейт, 22

Дорогая леди Роберт²⁸⁸,

Несса принесет эту книгу [?]; думаю, вам будет приятно получить ее, хотя, конечно, она тяжеловата для чтения, если вы нездоровы. Попросите Нессу рассказать, о чем она. Мы постоянно говорим о книгах отца, как о Шекспире, не особенно их читая. Однако эту я все же прочла, и она, по-моему, хороша.

Ванесса не дает мне написать письмо как следует: она ужасно спешит.

Искренне ваша,

Вирджиния Стивен

98: Вайолет Дикинсон

Воскресенье, 30 августа [1903] [Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери]

Моя Вайолет,

ты ядовитая рептилия – всего один лист для наперсницы, и это после того, как я велела тебе купить побольше бумаги для меня! И ничего о твоей ужасной спине. По словам Нессы, она слишком вытянута, чтобы принести хоть сколько-то пользы этому миру. Однако мы надеемся, что она еще пригодится. Когда в следующий раз будешь писать, вложи в письмо немного нежности, как сахара в крепкий чай. Я всегда так делаю. Наверняка ты погрузилась в печаль, а все твое внимание занимает Нелли. Упрямая старушка Беатриса окончательно отвергла наше приглашение, сказав, что не может оставить мать [леди Бат] и тетку. Мне все-таки кажется, что в последний момент она струсила от одной только мысли о встрече со Стивенами. Не представляю, как Беатриса может утешать кого-то на Манчестер-сквер – я бы точно не стала обращаться к ней за утешением в том доме и в такой ситуации. Ее сочувствие было бы судорожным, и я буквально имею в виду мышечные судороги. Впрочем, если мы действительно скоро уедем, времени на ее визит не осталось – может, оно и к лучшему.

С тех пор как ты уехала, нас терзает нашествие самцов: Ронни Нормана и одного индийского кузена, не говоря уже о Джеке и Джеральде. Норман – настоящий сухарь. Половину радостей и прелестей жизни он уже вычеркнул, а остаток дней проведет в ужасном самоограничении. Попомни мои слова. Я всегда это предсказывала.

Несса ответила тебе по поводу твоих планов. Я тоже пыталась, но мой литературный стиль захлебнулся и задохнулся, и я пришла к выводу, что письма – это обман, но что же мне делать, когда придется писать торговцам, ведь я жена бедного викария и мать шестерых детей, рожденных за три с половиной года? Побегу на ближайшую почту и телеграфирую Вайолет!!! В сущности, этим я и занимаюсь здесь.

Кстати, я тут выяснила, что у сиделки, хотя ей всего 29 лет (мне казалось, что 39), огромный опыт и талант к нескончаемым разговорам. Я регулярно заглядываю к ней и сажусь на кровать, или она приходит к нам, и мы болтаем вплоть до следующего приема пищи. Вот закончу это интересное, очень интересное, письмо и пойду к ней. Несса, наверное, уже написала тебе об отце – впрочем, особых изменений нет, хотя, полагаю, со стороны заметней, что он ослаб. За все это время кровотечение ни разу не прекращалось и, кажется, даже усилилось. Конечно, он переживает об этом, но почти не говорит. Вчера мы вместе ездили в Бемертон и Уилтон. Думаю, ему понравилось: он вышел, чтобы отыскать памятник Джорджу Герберту²⁸⁹, и несколько минут гулял в садах Уилтона²⁹⁰, но все же он очень слаб. Бог его знает, что мы будем делать по возвращении, ведь Лондон пуст, а отец слишком слаб, чтобы выходить из дома. Впрочем, все это обычно разрешается каким-то непостижимым образом. Веселого мало…

Мы с радостью выходим из дома и почти весь день проводим на свежем воздухе, хотя дождь мешает сидеть в саду, но я прекрасно понимаю, что сейчас очень важно дышать им, и даже настаиваю на этом, ведь я женщина, у которой немало власти.

Когда приедешь, останься подольше. Те два дня были сущим хаосом.

Твоя Воробушка

99: Эмме Воган

30 августа [1903] Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери

(наш адрес)

Дорогая Жабица,

ты мне сегодня приснилась, и это побудило написать тебе. Мы встретились в Лондоне, и ты сказала: «Наконец-то лето закончилось», – что и скажешь, наверное, через месяц при тех же обстоятельствах. Однако лето – это напрасная фантазия наших сердец: с тех пор как мы приехали, почти каждый день льет дождь, и ураганный ветер мы теперь называем хорошей погодой. Сегодня и то и другое – жалкое воскресенье. Потом ты растаяла в воздухе. Марни что-то говорила о твоем велосипедном туре, и, если это правда, я фактически теряю надежду когда-нибудь снова тебя увидеть. По возвращении в Лондон я собираюсь держаться четырех стен, иначе сама исчезну. Интересно, не встречала ли ты в своих странствиях мисс Хикман²⁹¹. Сейчас ее можно увидеть повсюду в Англии. Наша сиделка очень этим взволнована. Она знает и госпиталь, и итальянский квартал, где сама как-то раз заблудилась. Но к тому времени, как ты получишь мое письмо, если вообще получишь, шумиха уляжется.

А вот Фишеры более постоянны. Для нас они своего рода источник развлечения. Я видела Аделину и Ральфа на вокзале в день их приезда, но Аделина так уставилась, что я молча прошмыгнула мимо. Я не собираюсь делать шаги навстречу. Затем – ни звука в течение десяти дней, пока тетя Мэри не написала: «Неужели я вас так и не увижу?» Тогда мы с Нессой нанесли ей визит, и это была чрезвычайно гнетущая встреча. Эти Фишеры и Эдем бы сделали непригодным для жизни. Тетя Мэри сидит за квадратным столом на жестком стуле с прямой спинкой и пишет; в камине тлеют дрова, которые уже не разгорятся; снаружи моросит дождь. Один красный диван без подушек, а в центре комнаты стоит накрытый скатертью стол, как в приемной у Фэрбенкса²⁹², с разбросанными тут и там книгами. Неудивительно, что, выглянув в окно, мы увидели Герви, растянувшегося ничком на одеяле в центре газона. Эмми, в черных очках и трауре, была в дурном настроении и едва ли проронила хоть слово. Немытый и растрепанный Чарльз тоже был в черных очках и т.д. и т.п. Они пробормотали что-то про чай, но мы сбежали и остаток дня чувствовали себя вялыми и подавленными. Они были у нас дважды. Оба раза я их не застала, а 10-го они уезжают.

Вероятно, мы вернемся 18-го: отцу здесь не очень удобно, и ему не терпится домой. Интересно, где ты сейчас. Кажется, тебе эта погода как раз по вкусу. Мы каждый вечер бродим по грязной дороге, а под ногами плюхаются черные жабы, но из любви к тебе мы их щадим (если честно, мне бы вообще не хотелось кого-то раздавить, так что это сказано лишь ради красного словца). Как там наша святоша Марни? Похоже, она вполне счастлива одна в Лондоне и действительно наслаждается Хокстоном. Думаю, история с оспой была лишь отговоркой. Напиши и расскажи, что нового. Как там Падстоу²⁹³; появятся ли вскоре на свет новые Воганы²⁹⁴; как поживают Ишемы и какие у тебя планы?

С любовью, АВС

100: Эмме Воган

2 сентября [1903] Нэтэрхэмптон-хаус, Солсбери

Дорогая Жабица,

несомненно, нас связывает некий дух. В воскресенье вечером я сидела и писала тебе письмо, а потом вдруг сказала, вернее, меня вдруг осенила, и я будто услышала, как мне на ухо нашептали: «Прямо сейчас тебе пишет Жаба». Я чуть было не вставила эту фразу в письмо, но подумала, что тогда это точно неправда, – вот до каких суеверий я докатилась.

Но ведь правда странно: после шести с лишним недель молчания мы одновременно и без всякой на то причины решили, что именно сейчас нужно написать друг другу. Уже несколько дней у меня была смутная мысль написать тебе, но в воскресенье это стало необходимостью – бог его знает почему. Надеюсь, эта замерзшая старушка Марни пришлет нам подробный и яркий отчет о Падстоу. Ты туда поедешь? Как там Джон [Ишем]? Я знаю, с кем ты собираешься ездить верхом – еще один пример духовной связи, – и ее имя начинается с буквы «В»! ²⁹⁵

От Фишеров ни звука, лишь Чарльз на днях заглянул к нам и выглядел так, словно только что вылез из постели – впрочем, все они сейчас так выглядят. Извини за этот неграмотный и судорожный текст. Кажется, у меня начинаются писчие судороги и паралич мозга. Поцелуй за меня тротуары Кенсингтона, но не то чтобы я хоть капельку хотела их снова увидеть. Возможно, ты встретишь Тотти и Клару [Патер] в их красных плащах: они как раз должны вернуться, поскольку их летние хвори обычно загоняют обеих обратно в город и к врачам аккурат в первую неделю сентября. Полагаю, ты сейчас совершенно счастлива, вдыхая воздух Хай-стрит. Впрочем, радоваться жизни можно и так, как я: сидя и глядя на струйки дождя по стеклу. У нас здесь есть леди-пони, которая, полагаю, давно миновала детородный возраст. Это разочарованная особа без амбиций терпеть не может холмы и едва не врезается во все попутные возы с сеном. Я езжу с отцом, и, как только нам навстречу кто-то едет, он вырывает у меня поводья, я роняю кнут, и мы врезаемся в живую изгородь под дикий хохот местных крестьян! Не исчезай, чем бы ты там ни занималась. Похоже, половина лондонских женщин сходит с ума.

Интересно, не пишешь ли ты мне сейчас? Ну, теперь, когда я это озвучила, конечно же, нет.

Твоя Коза

101: Вайолет Дикинсон

[19? сентября 1903] Гайд-парк-гейт, 22

Моя Вайолет,

вот мы и вернулись. Сиделка говорит, что отец менее утомлен, чем она ожидала, и он, безусловно, необычайно счастлив снова быть дома. Как оно будет дальше, я не знаю. Сейчас все довольно мрачно, мы сидим тут и ждем без всякой возможности выбраться, даже просто выйти из дома. Думаю, все же вернемся к обычному распорядку.

Я написала тебе «коллинза»²⁹⁶, но забыла его отправить, так что оно уже немного запоздало, хотя тебе оно все равно покажется своевременным, а еще загадочным и нежным. Я не зачитывала твое письмо Нессе, и мы договорились, что твои письма подпадают под те же правила, что и письма Сноу: никто, кроме адресата, не должен их читать. Так что не стесняйся, обнажай свою костлявую грудь и тот потухший вулкан, который у тебя зовется сердцем. Как там Нелли? Как твоя спина?

У меня в голове сегодня ни одной мысли, отчасти потому что ужасно уныло снова быть в Лондоне; кажется, будто мы уехали только вчера, а в доме к тому же бардак и хаос. Джек внизу разговаривает с Нессой, Воробушка что-то строчит за своим голубым столом, а через полчаса будет большой семейный ужин. Такие вот дела, как, впрочем, и много лет подряд.

Китти вдруг осознала, что отец болен, и пишет Нессе очень нежные письма. Она хорошая женщина и все такое, и я знаю, что ради Нессы она готова на все и действительно многое делает, но в итоге все равно выходит, что между ней и Воробушкой нет того, что можно было бы назвать родством душ. Ее отношение к происходящему почему-то вызывает у меня раздражение, хотя, по сути, так относятся все, и только моя Вайолет говорит нужные слова и действительно чувствует то, что нужно. Джордж больше ничего не говорит, но почти каждый день спрашивает, как, по нашему мнению, чувствует себя отец – словно преданная собака, – и все равно не слушает наших ответов. Джордж, в общем-то, человек добрый, готовый помочь чем угодно, но умел бы он еще выражать свои чувства. Он подходит к отцу и спрашивает, как тот себя чувствует, а отец отвечает, что как обычно, и тогда Джордж с сияющим видом идет к нам. Зато он отдал нам свою комнату и все милые безделушки, а это многое значит.

Мое письмо, которое Китти назвала бы проявлением литературного темперамента, чертовски эгоистично… Но мне плевать! Придется тебе смириться с этим, моя бедная Вайолет.

Твоя Воробушка

Только что пришло твое письмо, не очень-то теплое.

102: Вайолет Дикинсон

[Конец сентября? 1903] [Гайд-парк-гейт, 22]

Моя Вайолет,

нет времени на достойные или даже недостойные письма, какие я обычно пишу, но эти ручки ты должна получить немедленно, потому что Воробушка хочет еще одного послания. Твои письма как запах нечестивых фиалок²⁹⁷ на моей тарелке за завтраком, тех самых, что растут в неосвященной части кладбища, где меня однажды и похоронят.

Здесь тоже безупречно жаркое солнце, но нет, пожалуй, времени года печальнее этого. Китти говорит: «Ерунда». А мне оно всегда навевает мысли о смерти и увядании.

Твоя Воробушка

103: Вайолет Дикинсон

[Конец сентября 1903] Гайд-парк-гейт, 22

Моя Вайолет,

напиши и заставь лентяя Крама тоже мне написать, пусть расскажет, как ты себя чувствуешь. Уверена, ты чертовски больна и все это время скрываешь. Ради Бога и Воробушки (редкое сочетание), береги себя и расскажи, что случилось. Это я говорю совершенно серьезно.

Вот самая важная часть моего письма.

У нас тут был разгул семейства Тинн. В один прекрасный день в гостиной объявились Кэти и Беатриса. Там было полно других людей, и мы оторопели, но каким-то образом Кэти вписалась в нашу компанию. На вид она уставшая, но все равно очень красивая; в ней уже видна печальная усталость от будущего материнства.