Глава 2

Потом, когда‑нибудь, именно это время я назову той самой точкой невозврата… Но пока я этого не знала. Поэтому вдыхала особенный запах «праздника» в фойе полной грудью. Дорогой парфюм, шампанское, свежие цветы и едва различимая пыль занавесов. Всё вперемешку. От этого у меня кружилась голова, а может быть, потому что третий показ даёт о себе знать… Ноги гудят, мышцы забиты, а я сама не понимаю, где я и что я.

С самого утра в театре шептались:

- Сегодня придёт Вяткин.

- Сам Сергей Сергеевич.

- Вы понимаете, кто это?

Я не понимала. Для меня это была просто ещё одна фамилия из разговоров, рядом с которой гипнотическим образом возникал столп людского уважения и заискивания. У кого-то был Станиславский, а у кого-то Вяткин… как-то так воспринималось. Не думаю, что их можно сравнивать, но всё-таки.

К обеду стало ясно: это не просто «важный зритель». Это человек, который, по слухам, вливается в театр деньгами. Этакий спонсор‑спаситель, а как наши говорят – фактический владелец. Уж не знаю как, но народ шепчется о разном.

- Если он вложится, - шептали в коридоре, - наконец‑то поменяем свет.

- И зал отремонтируют.

- И худрука, может, сменят. Задолбал урод…

Фамилия Вяткин висела в воздухе неделю, а в день «прихода» и вовсе повисло облаком над головами.

Я старалась абстрагироваться. Для меня было важно другое: не перепутать выход, не врезаться в соседку, как на репетиции, когда я в пол-оборота вылетела из линии и чуть не снесла декорацию. Так что, весь день прокручивала комбинации в голове, изредка вспоминая про какого-то там гостя или хозяина, не знаю как в итоге правильно.

Перед первым звонком ассистент балетмейстера заглянула в общую гримёрку - раскрасневшаяся, взвинченная:

- Девочки, слышали? Вяткин будет в ложе. С мэром, с этим… как его… спонсором ещё одним. Постарайтесь, ладно?

- А мы что, обычно не стараемся? – недовольно буркнула Ева.

Гримёрша Марина, прищёлкнула языком:

- Ты не ерничай. Такой человек в зал приходит не каждый день. Глаза раскройте и танцуйте, как в последний раз.

На неё тут же зашикали, потому что нечего гримёршам поучать тут, но совету всё равно вняли.

Такой человек…

Посмотрела на себя в зеркало, поправляя сетку на пучке. Мне всё равно, главное не накосячить. Да, да… я опять - третья линия кордебалета, левая половина сцены. Вальс, общее построение, никаких соло, никакого «поля». Я - фрагмент орнамента, маленькая деталь на большом полотне. Так что, едва ли он там что-то увидит, все смотря на солистку. Так правильно, так должно быть.

Вдохнула, выдохнула и принялась завязывать ленты. Я постараюсь, выложусь на максимум возможного, но специально рвать себе жилы не буду, потому что стопроцентно потеряю концентрацию и тогда меня однозначно запомнят, как самую нелепую часть всего танца. Бабушка такого не простит. Она сюда не выбирается почти, но информация о подобном до неё докатится быстрее скорости сверхзвука.

***

Когда гаснет зал, мир сжимается до прямоугольника сцены.

Я не волнуюсь… почти нет.

Господи, вру конечно – ещё как волнуюсь. Ладошки вспотели как волнуюсь.

Главное ничего не испортить… ничего не перепутать.

Первая картина пролетела как всегда, единым куском: выход, построение, протянутые носки, поднятые руки, знакомая музыка. Тело танцует на автомате - мышечная память точнее любого текста: шаг, подбивка, прыжок, поворот, диагональ. Я всё знаю, я всё из этого умею.

Дышу по счёту. Вдох - на подготовку, выдох - в движении. Мышцы горят огнём, подпитываясь из внутреннего резерва.

Где‑то там, за кулисами, между выходами, вспоминается, что в ложе сидит какая‑то огромная шишка, но на сцене это всё уходит, растворяется в прожекторах, практически исчезает.

Пока всё идёт хорошо. Пока что…

Во втором акте есть момент, который я люблю и ненавижу одновременно. Вальс. Мы рассыпаемся по диагоналям, и в определённой точке мне приходится выйти чуть ближе к залу, встать полубоком, поднять руки - и на несколько секунд застыть в позе, пока солистка продолжает вариацию в центре.

Замираю в пустоту. Взгляд уходит над основными зрителями в темному. Я вижу мир, которого нет, я создаю этот мир в своих глазах, заставляя их всех поверить в этот мир.

На самом деле, там ничего нет, просто чёрный провал. Зелёные и красные огоньки аварийных выходов, чёрное море, где не различить лиц. Но в этот раз темнота меняется… Нет… дело не в свете, которого по сути нет, дело во внимании. Я чувствую его на себе – огромную концентрацию внимания.

Я столько раз это проделывала. Столько раз, что и не счесть уже. Но именно сейчас, в черноте лож, на несколько секунд явственно ощущаю взгляд на себе. Не на общую картинку, не на первую линию в целом, а на меня. Прицельно.

Ноги едва заметно дрогнули в пятой позиции, стопы чуть поплыли в пуантах.

Нет-нет, стоп! Нельзя!

Насильно удерживаюсь и господи, как же сильно радуюсь, когда музыка меняет темп, а мы меняем рисунок. Входят мальчики, перестраиваемся, я чувствую спиной дыхание соседки слева, правым плечом - край пачки девочки в следующем ряду. И успокаиваюсь.

Всё нормально, просто показалось, ничего страшного. Тут сотни людей… они все смотрят. Все!

Мысленно выдыхаю, держу лицо, линию, ритм.

Когда оркестр гасит звук на последнем аккорде и мы замираем в финальных позах, зал взрывается аплодисментами. Люстра вспыхивает, и я, держась за руки девочек по бокам, привычно улыбаюсь - аккуратно, не слишком широко… как всегда.

Но мой взгляд сам собой, уплывает к ложам. Всего то на секунду, но тут же вновь возвращается обратно. Слишком много… их слишком много, непонятно откуда смотрели. И смотрели ли вовсе.

Господи, Волынская, ты, кажется, устала.

***

За кулисами творился привычный бардак - смех, крики, шуршание пачек, хлопающие двери, чей‑то нервный мат. Мы растягивали ленты, стаскивали корсажи, кто‑то уже успел натянуть тренировочные штаны прямо поверх колготок, ещё не добравшись до гримёрки.

Но… тема с тем самым «гостем» всё ещё никого не отпускала. Я слушала молча, что сказать, если подобные люди никогда меня не интересовали? Вот если бы какой-то художественный деятель – тогда да, а так…

- Он видел третье действие?

- Что сказал худрук?

- Так что, правда, что Алёнка его знает уже? Не слышали?

- Алёнка замужем за сыном мэра… может и знает…

Качаю головой. Кто о чём, а тут всё стабильно.

Прикрываю глаза, чувствуя, как грим неприятно стягивает кожу, а позвоночник посылает тихие сигналы бедствия.

Начинаю стягивать с себя корсаж, с намерением юркнуть в гримёрку, когда до ушей доносится объявление:

- Труппа, построиться!

Кто-то недовольно выдохнул, но подчинились все. Я тоже… куда денешься. Такое - норма, когда после спектакля выходит кто‑то важный. Обычно мэр, иногда какие‑нибудь «почётные гости», которые говорят красивые слова и уезжают.

Мы выстроились полукругом в одном из больших репетиционных залов - в основном все в сценических костюмах, мало кто успел переодеться в повседневку.

Дверь открылась, вошёл наш худрук, директор театра и мужчина лет пятидесяти с лишним, может, ближе к шестидесяти. Крупный, широкие плечи, высокий рост, в идеально подогнанном костюме…

Выпрямила спину, неосознанно сделала. От мужчины тянуло властью, деньгами и возможностями. Сам же он… светлые, серо‑голубые глаза, какие-то очень холодные, слишком внимательные. Взгляд прицельный, уверенный, без тени сомнений.

Сильная энергетика.

Рядом стоящая Аня вдруг приблизилась и шепнула:

- Он вояка, что-ли?

Пожала плечами. Откуда мне знать?

Дальше всё было быстро. Он говорил коротко, по делу. Что театр - жемчужина города. Что новое финансирование позволит обновить репертуар, декорации, осветительное оборудование. Что он верит в нас, в «коллектив» - он именно так сказал, не «людей», а «коллектив». И что дальше будет «много работы, но и много возможностей». Обычная такая речь… тут все примерно это и говорят.

Он не повышает голос, не размахивает руками, не играет в «доброго дядю». Просто спокойно, уверенно расставляет акценты. Потом пожал руки солистам, сказал паре девочек из первой линии что‑то ободряющее, кого‑то похвалил за вариацию. В общем, сложилось впечатление, что он действительно знаком с нашей профессией. Это было приятно, потому что как правило, все только общими фразами обходятся.

Дальше что-то сказал директор, а после они чинно нас покинули.

- Блин… я думала, он моложе…

Улыбнулась.

- Хотела увидеть двадцатилетнего? – подколола Беллу.

- Да нет… просто жаль.

Покачала головой. Белла влюбчивая до ужаса, с кем у неё тут только романов не было, всё никак не наиграется.

Общим потоком вернулись в гримёрку, где я сняла пачку, с трудом развязала ленты пуант, смыла с лица плотный тон, чёрные стрелки и быстро переоделась в свободные чёрные штаны и растянутое худи. Конечно, ещё какое-то время охала у зеркала, распуская тугой пучок. Волосы после него превращаются в… в общем, стянула всё в хвост резинкой. Добегу до дома так, ничего страшного, кто там меня сильно будет в автобусе разглядывать. На фоне сегодняшних платьев, блеска и лаков, я сама себе казалась мелкотой, подростком дворовым – никакого лоска и эстетики – общий поток.

- Диана! - тонкий голосок помощницы режиссёра врезался в гримёрочный шум. - Ты здесь?

- Здесь, - отозвалась, высовываясь из‑за шкафчика.

Глаза Илоны Владимировны загорелись.

- Пойдём, - сказала быстро, хватая меня за руку. - Тебя ждут.

- Кто? – мгновенно испугалась и тут же кинулась защищаться. - Я… если это по поводу третьего акта, я…

Илона Владимировна мотнула головой, продолжая подтаскивать меня к двери, а там, приблизившись к уху, шепнула:

- Сергей Сергеевич, это… Не ори так. Он попросил познакомиться лично.

В ушах зашумело.

- Может, мне переодеться? Я уже…

- Нормально, - отмахнулась. - Пошли. Времени у меня нет ждать. Это вы уходите. У нас работа продолжается.

Ну да, конечно… фуршет у вас… та ещё работа…

Но спорить не стала, пошла. Пока мы не скрылись, в гримёрке повисла настороженная тишина. Не прямая… а такая… вроде и говорят, но сами прислушиваются.

Пока мы шли по коридору, внутри меня всё обмирало. Вдруг он заметил, что я где‑то подвела линию, и теперь хочет сказать, что таких, как я, здесь быть не должно?!

Пальцы похолодели.

Если меня сейчас заставят уйти… Не знаю, что делать… совсем не знаю.