- Итак! Собрались? Молодцы! Сегодня репетируем «Лебединое озеро» по‑новому, - объявляет Лера, включая какой‑нибудь бессмысленный трек. - Я - Зигфрид, Диана - Одетта, Соня - злая судьба в виде тазика.

- Эй! - возмущалась Соня, - Когда буду принцессой? Несправедливо, блин!

- Когда перестанешь наступать на пуанты, - беззлобно подшучиваю.

Мы носились по залу, кувыркались, делали дурацкие поддержки, падали на пол, хохоча до слёз. В те моменты балет не был системой выживания. Он был игрой. Живым. Нашим. И я думала, что там, в большом мире так же. Наивная…

Прослушивание в театр прошло как в тумане… Много света, мало воздуха, большой зал, длинный стол, за которым сидели люди с лицами, в которых я пыталась разглядеть хоть что‑то человеческое. Балетмейстер, худрук, какая‑то женщина из отдела кадров, ещё кто‑то - все с папками, с ручками, с глазами в которых только оценка.

Мы выходили по одной и по две. Па-де-де, вариации, фрагменты комбинаций. Ноги дрожали, спина горела, но я делала всё, что умела. И даже чуть больше. Потому что у меня за спиной стояла бабушка, а за её спиной – родители, которым при жизни этого видеть было не дано. Нельзя было подвести. Совсем нельзя

Потом нас посадили в коридоре «ждать решения». Девочки листали телефоны, кто‑то плакал, кто‑то нервно смеялся. Леры и Сони со мной тогда уже не было. Соня получила травму и была отчислена, а Лера уехала в другой город… Я сидела и смотрела на свои колени. Считала минуты.

Ещё чуть-чуть. Ещё немного…

По спине скатывался пот, пальцы сжимались, в висках пульсировало. Мне нужно было пройти, жизненно необходимо пройти!

Когда вышел худрук, бабушка стояла рядом. Я видела, как он кивает, как его глаза становятся чуть более внимательными. Я знала эти движения: они разговаривали не только обо мне. Они разговаривали о прошлом, о долгах, о маме… я знала, бабушка сказала, что поможет. И она помогла…

Взяли меня. Официально - за способности, данные, перспективу. Неофициально – за фамилию, за какие-то давние обещания… Радость была с привкусом ржавчины.

Стыд подкрадывается не сразу. Сначала эйфория: театр, сцена, костюмы, «я в труппе». Только потом, когда видишь, как кто‑то, может быть, более сильный, чем ты, уезжает домой, потому что «не прошла», а ты остаёшься - вот тогда меня и начало окатывать…

А что до театра… я оказалась не принцессой и не той самой снежинкой. Я оказалась единицей в кордебалете. Третий ряд, левая линия, вальс цветов, маленькие пасторали в детских спектаклях, «девочка с венком» в хоре, иногда - «фея, где‑то там, на заднем плане» в «Спящей красавице».

- Будет расти.

- Посмотрим.

Я работала. Танцевала. Тянулась. Но каждый раз, выходя на крошечный соло‑эпизод, чувствовала не только радость, но и чей‑то взгляд в спину… и шёпот: «конечно, взяли, это же дочка Оли».

Сегодня не шептались… мы все устали. Выложились на максимум возможного.

Выхожу на улицу через служебный выход. Узкий проём между домами, запах сырости и мусорные баки у стены. Изнанка театра не выглядела презентабельной… никогда. Это я помню ещё из детства.

Кутаюсь в пуховик, пытаясь спастись от промозглого ветра. Снега нет, но асфальт влажный, блестит в свете фонарей. Переваливаюсь с ноги на ногу. Очень устала… зверски. Ноги помнят пуанты - каждый шаг в сапогах кажется слишком мягким, как по вате.

Облизываю пересохшие губы, прибавляя скорости. Автобусная остановка в десяти минутах пешком. Иду туда, вдыхая холодный воздух через шарф. Пальцы мёрзнут - перчатки, где‑то в бездне сумки, но доставать их лень. Засовываю руки поглубже в карманы.

В ушах всё ещё гудят аплодисменты. Громко – очень-очень громко. Они звучат даже тогда, когда я иду по тёмной улице, мимо киоска с шаурмой и мелкого круглосуточного. Улыбаюсь, несмотря на всё, улыбаюсь. Для кордебалета аплодисменты всегда обезличены. Но я упрямо делаю вид, что хоть парочка была и мне.

Автобуса дожидаюсь на одной силе воле, промерзая, кажется, до самых костей. Но когда он подъезжает: маленький, старенький, с запотевшими окнами, на которых кто‑то пальцем написал «+1» и нарисовал кривое сердечко – ныряю в него как в родной. Протискиваюсь к окну, дожидаюсь места и сев, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Гул мотора, чья‑то громкая перепалка рядом с кондуктором, запах дешёвого одеколона от мужчины на соседнем сиденье, вопли ребёнка в глубине салона. И всё равно поверх этого - отзвуки музыки и рукоплесканий.

Вытаскиваю наушники, включая мелодию. Благоговейно прикрывая глаза. Я всё ещё там… на сцене. Танцую в самом центре… на меня смотрят, мною восхищаются.

Хорошо…

Автобус дёргается, поворачивает на нашу улицу и только тогда, я выныриваю наружу. Нажимаю кнопку, встаю, пробираюсь к выходу. Выйдя со всем потоком, поправляю лямку сумки, чтобы не слетела с плеча и иду.

Наш дом - панельная девятиэтажка, таких тут десятки. Но у нас, в отличие от многих, в подъезде чисто: аккуратный коврик, свежая побелка, почтовые ящики и те перекрашены. Управдом здоровается с бабушкой по имени‑отчеству - уважительно, как привыкли ещё когда, она сама выходила на сцену. Бабуля у меня с регалиями, тут все это знают.

Заслуженная артистка, бывшая ведущая в театре. Так что не бедствуем… Плюс какие‑то доплаты за звания, «ветеранские» и «городские» программы. Мы не жируем, но и по мусоркам не ходим. Квартплата - вовремя, лекарства - по списку, хрусталь в серванте - тёртый до блеска. Моя зарплата в кордебалете на этом фоне - как карманные деньги. Хватает на проездной, пару кремов и тихо отложенный запас «на всякий случай», который, конечно, никогда не вырастает до реальной суммы.

Подъездный код набираю на автомате. Внутри пахнет варёной картошкой и чем‑то жареным. Лифт, как обычно, «временно не работает», но у нас это уже год как временно, поэтому тащу себя по лестнице, чувствуя, как ноют икры, после сегодняшних прыжков. Вымоталась я.

Добираюсь до пятого. У порога встречает коврик и дверь…

Выдыхаю, чувствуя огромную тяжесть. Переволновалась сегодня, как в первый раз…

Я открываю ключом, захожу, сбрасывая сумку на пол, ближе к стеночке. Закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной. Дома как обычно орёт телевизор и отдалённо чувствуется запах духов.

- Диана, это ты?

- Да. – кричу.

Господи… чуть не уснула.

Дергаюсь, принимаясь тут же шустро разуваться, цепляя краем глаза висящие на стене грамоты и выцветшие афиши: «Волынская в партии Жизели», «Юбилейный вечер заслуженной артистки».

Ух… это вы ещё не видели, что в серванте - не только хрусталь имеется. Там ещё значки и медали. У бабушки богатое прошлое – огромное. Думаю, у мамы было бы больше, но она не успела…

Бабушку нахожу в гостиной… сидит на краю дивана, в домашнем, но всё равно «парадном» виде: тёмный халат с вышивкой, накинутая поверх меховая жилетка, волосы накручены на бигуди, губы тщательно подведены алой помадой. Если бы сейчас сюда заглянул кто‑нибудь из театра, решил бы, что она собирается не в аптеку за таблетками, а минимум на приём к мэру. Хотя… в аптеку она и не пойдёт.

- Диана, - голос строже на несколько пунктов, - ты слушаешь, что я говорю?

- Слушаю, - вру. Сажусь на стул у окна, вытаскивая из пакета пуанты, чтобы положить их тут и потом подштопать.

Бабушка раздражённо выдыхает, качая головой.

- Ты дочь балерины, моя внучка, ты - Волынская, между прочим. - Кивает в сторону стенки, где висит её собственная чёрно‑белая фотография в молодости: тонкая талия, изящные руки, пачка. – Ты это помнишь?

- Помню, ба.

- Помнит она… - всплеск руками. - А где ты, милая моя? В третьем ряду кордебалета?! – снова качает головой и заключает. - Позор.

- Баб, - выдыхаю, рассматривая свой палец. - Я меньше года труппе. Тут все сначала в кордебалете. Ты же знаешь…

- Все, да не все! – настаивает. - Не все! Есть те, кто сразу на хорошие партии выходит. У кого есть характер. Амбиции. А ты у нас скромница, да? Скромность - это прекрасно, когда у тебя за спиной ничего нет. А у тебя – известная фамилия, данные! Ты должна быть первой!

Ох, бабуля…

- Я свою жизнь на этот театр положила! Я всё сделала, чтобы ты не считала копейки!

В груди заканчивается воздух, а в моей голове иссякают аргументы. Я устала спорить и просить так не делать. От меня ждали огромных результатов, но я пока… в общем, я устала.

Когда минутка нравоучений заканчивается, бабушка приглаживает волос, смотря на себя в уголок старого трюмо, поправляет помаду, хотя та и так лежит идеальным плотным слоем и кажется, забывает про меня окончательно.

Отвожу глаза в сторону окна. Щель форточки пропускает холодный воздух. Шелестит занавеска. На секунду прикрываю глаза и вижу не душную комнату, набитую хрусталём, грамотами и претензиями, а мамину гримёрку. Пудру в круглой коробке, лак для волос, её руки на моих плечах, когда она ставила меня на первые пуанты… это было как будто бы вчера всё.

Моё детство было другим – тёплым, живым. Мне казалось, что всё это - навсегда. Что есть «мы трое», а ещё будет сцена и мир, в котором, если очень стараться, можно всё.

Жизнь разломилась на «до» и «после». Не сразу, не одним ударом, а как лёд весной: сначала трещина, потом ещё, потом всё пошло крупными льдинами.

Хотя… если честно, та самая трещина появилась ещё в моём «до».

Бабушка, её четырёхкомнатное королевство с коврами на стенах, запах нафталина и старых афиш, моя вязкая тоска и упрямое желание добиться большего - при полном отсутствии у преподавателя желания увидеть во мне хоть что‑то стоящее. Всё в версии «до».

Днём я честно отрабатывала свои комбинации: плие, батманы, бесконечные экзерсисы у станка, стараясь вытянуть носок так, будто от этого зависело моё будущее. А вечером возвращалась не в закулисье театра, а в бабушкину «маленькую сцену» - узкую комнату с потёртым ковром, где вместо софитов - торшер без абажура, а вместо балетмейстера – она, с тростью рядом.

Она сидела в кресле, как строгий педагог на просмотре, и по‑своему «ставила» меня:

- Опять колено мягкое.

- Стопа не дотянута.

- Нельзя так! Нет мягкости, нет плавности! Где это всё?!

Я ловила в зеркале своё отражение между сервантов и книжных полок - чужое, неидеальное. Сцена манила, как свет за закрытыми шторами, но путь к ней всё равно проходил через бабушкино «так, ещё раз» и чьи‑то чужие оценки: «недостаточно», «сыро», «не твой уровень».

Мы с ней ссорились больше, чем разговаривали. После очередного недопонимания я хлопала дверью её комнаты, уходила к себе и присев на подоконник у окна, смотрела во двор. Смотрела на то, как темнеет день, и пыталась понять, чего хочу на самом деле: соответствовать или перестать барахтаться.

Сокрушаясь после очередного разговора с бабушкой, я ещё не знала, что каждый мой обиженный шаг по квартире, каждая дополнительная попытка сделать плие у подоконника, каждая новая попытка доказать, что‑то не только ей, но и себе самой, - всё это медленно ведёт меня к тому самому «после». К моменту, когда сцена, вместо мечты, станет точкой невозврата.

Если бы я знала, если…