Глава 1

Диана

Жарко. Вдыхаю глубже. Воздух влажный. По логике должно быть холодно, но я не чувствую холода - кожа горит.

Оркестр берёт последние ноты «Вальса цветов», зал гудит чем‑то приглушённым, далёким, свет софитов режет глаза, но я уже давно научилась смотреть сквозь. Я - третья линия кордебалета, левая половина сцены, два шага от условной вечности и три шага от правой кулисы. Если у кого‑то в партере хорошее зрение и много желания, он, возможно, разглядит среди общего вороха юбочек, худую девчонку с русыми волосами, собранными в идеальный пучок. Возможно. Но я в это не верю. Очень хотелось бы, но нет…

Шаг, взмах, поворот, точка. Ещё шаг, ещё взмах. Тела вокруг двигаются, как один организм, и я - его маленькая, не слишком заметная клетка. Музыка проходит сквозь, через связки, через натянутую до звона спину. В такие минуты я помню, зачем вообще всё это: мозоли, кровь, бесконечные «ещё раз». Ради этих трёх минут, когда ты перестаёшь быть собой и становишься частью чего‑то больше, чем ты есть.

Я - весь мир…

Но если без этого всего, то я - Диана Альбертовна Волынская, кордебалет, Академический театр оперы и балета «Реверанс». Третий ряд, вальс, лебеди, цветы - целый набор «массовка, но красиво». Диана Волынская. Дочь балерины, внучка балерины. Династическая балерина, как любит говорить бабушка, закатывая глаза и поправляя колье.

Но пока, я третья линия слева, если что.

Вытягиваю носок так, будто от этого зависит мир. Хотя знаю: мир от этого не зависит. Балетмейстер - зависит, его настроение… бабушка - зависит, её давление, я совершенно точно завишу от сцены… от шагов, от того, как тело воспроизводит любую комбинацию, быстрее чем голова - таблицу умножения.

Оркестр гасит звук на последнем аккорде, мы замираем в позах, как искусственные цветы в букете. Вдох. Удар аплодисментов в уши - всегда немного неожиданно, как в первый раз.

Справилась. Я справилась…

Выхожу на поклон со всеми, держу линию, улыбаюсь уголками губ, не слишком широко - кордебалет не должен перетягивать одеяло. Но глазами… глазами улыбаюсь во всю.

Зал - море лиц. Волна аплодисментов накрывает, отступает, снова накатывает. Я знаю: аплодируют не мне. «Щелкунчику», вальсу, ёлке, новогоднему настроению, хореографии, солистке в нежно‑розовом, которая только что делала фуэте, и Петру Ильичу заодно. Но на секунду делаю вид, что и мне тоже. Внутренне. Для себя.

Занавес медленно опускается. Мы ещё держим позы, пока не схлопнется последняя щель между нами и зрителем. И только когда красная ткань отрезает нас от зала - выдыхаю по‑настоящему.

Всё.

Я делаю реверанс в сторону темноты, разворачиваюсь и ухожу со сцены в общий поток тел: шелест юбок, скрип пуант на деревянном настиле, чьё‑то нервное хихиканье, чужие духи.

- Молодцы, девочки, - механически бросает ассистент балетмейстера, заглядывая из‑за кулисы. - Кордебалет, задержитесь, будет объявление.

Конечно, будет… Объявление, замечание, новая партия репетиций, новые выговоры, потому что все видели, как Катя запуталась в самом конце! Хотелось бы уйти без этого всего, но тут зависит не от меня, я не прима, так что…

В коридоре пахнет настоящей какофонией: пудрой, лаком для волос, потом, кофе из пластиковых стаканчиков и чуть‑чуть шампанским. Да-да, такое вполне себе бывает, не думайте, что все святые. У нас и корпоративы есть, и склоки, и всё на свете. Закулисная жизнь такая же скачкообразная, как и кораблик в шторм.

Иду в сторону гримёрки, чувствуя, как ломит пальцы ног - пуанты оставляют автографы на костях. Развязываю ленточки на ходу, по привычке, пока мысли утекают в прошлое.

Я помню своё детство.

Не «по рассказам бабушки», а по запахам, образам, отдельным фрагментам… те, что были до страшной аварии, забравшей у меня сразу двух родителей... Например, мамина гримёрка пахла смесью пудры, духов, перегретого утюга и старого бархата. Помню её руки: длинные пальцы, чуть шершавые от бесконечных репетиций, и тёплую улыбку, которая принадлежала только мне.

- Дианочка, смотри, - мама подбрасывает меня на руках, так легко, что кажется, я ничего не вешу. - Вот тут, - палец касается чёлки - у тебя будет корона. А вот тут, - прикосновение к плечам. - тюник. И ты будешь летать, как снежинка.

Я верила. Тогда - безоговорочно. Что буду летать, что всё будет красиво, что мир - это сцена и за кулисами не бывает грязи, зависти, предательства... Не знаю, как моя чистая и светлая мама могла вариться в этом котле змей… не знаю, но она смогла, а у меня пока не особо хорошо получается. Когда-нибудь я буду, а пока… как есть.

Мой первый раз в зале припоминается смутно: много света, очень много незнакомых людей, мамин силуэт на сцене. Она была выше всех - не ростом, линией. А когда поднимала руки, казалось, вместе с ней поднимается весь зал. Я сидела на коленях у папы, прижимаясь к его груди, и думала только одно: «Я тоже так хочу». Папа смеялся, осторожно сжимал мои ладошки своими большими руками.

- Подожди, вырасти сначала, - шептал, пока зал срывался в овации. - Сначала уроки, потом пуанты.

Папа пах не сценой, а табаком, кофе и бумагой. У него были вечные блокноты, карандаши, какие‑то схемы, бесконечные росчерки на бумаге… Он не танцевал, но без него танцев не было: чертил, придумывал, спорил, ругался с балетмейстерами, ставил. Строгий, когда дело касалось работы, и мягкий, когда я лезла к нему с вопросами:

- А почему она грустная?

- Потому что так она передаёт весь трагизм.

- Папа, папа, а почему она не смеётся?

- Потому что, если всё время смеяться, никто не поверит.

Я кивала и смотрела дальше. Они были все такие красивые, изящные, лёгкие…

Мама в гримёрке могла заорать на кого‑то или спорить до хрипоты, а папа ругался с солистом, который опаздывал на репетиции. Но дома они смеялись… от сердца. Смеялись над глупыми телевизионными шоу, над тем, как я бесконечно норовила отстричь себе волосы детскими ножницами и над моими пируэтами, после которых я сносила вешалки в коридоре.

Мои первые пуанты появились, когда мне было семь. Это было на несколько лет раньше, чем было можно, но папа принёс коробку и подарил.

- Рано ещё. – возмутилась мама, но всё равно поцеловала меня в висок широко улыбаясь. – Алик, ноги не готовы.

Мы втроём сидели на полу посреди комнаты: я, с огромным предвкушением смотрящая за тем, как она бинтовала мои пальцы и папа фотографирующий этот момент со всех сторон.

- Будет больно, да? - спросила, разглядывая красивую ленту, которой мама обматывает мне ступню.

- Будет, - честно сказала.

И добавила, улыбнувшись:

- Но ты же у меня не сахарная. Ты справишься.

Мама помогла подняться, поставила к станку и держала за руку, когда я впервые неуверенно поставила одну ногу на носок, потом вторую. Мир тут же уехал вниз.

- Я как ты? - спросила, сжимая пальцы.

- Пока не очень, - засмеялась мама. - Но будешь! Ты будешь лучше, чем я, ты будешь лучше, чем все. – нежное прикосновение к щеке. – Моя Дианочка.

Конечно, я тут же попыталась пойти дальше, чем нужно. Перекатилась вперёд, ступни не выдержали, пол подпрыгнул навстречу. Мама поймала, перехватив за подмышки. Я расплакалась. Потому что мама никогда не падала… у неё всё легко получалось, с первого раза, а я…

- Тише, тише, моя маленькая. - прижимая к груди, мама ласково гладила меня по голове. - Все падают. Но дальше идут те, кто смог подняться.

Я всхлипывала, но внутри дала себе обещание: я хочу быть такой, как она. Летать, как снежинка, срывать овации, приносить домой охапки цветов!

Мне тогда, действительно, было рано пуанты, но потом, когда мы все встали в классе на пуанты, у меня получалось лучше всех. Преподаватели улыбались, говорили, что вот она звёздочка… династическая балерина. И я была горда! Тянула подбородок, держала спину, улыбалась ровно так, как делала это мама.

Потом было училище. Мы жили там как в другом государстве. С собственными законами, праздниками и катастрофами. Подъёмы в шесть, волосы в пучок, чёрные купальники, белые колготки, бесконечный запах канифоли и пота в общих раздевалках.

На втором курсе у нас появилась своя маленькая стая: я, Лера и Соня. Три разных ноги и три разных головы, которых объединяло одно - мы все умели смеяться и находить себе приключения на голову.

- Династия идёт, - шепчет Лера, когда мы, стоя у станка, в очередной раз пропускаем приход педагога по классике. - Вставай ровно, Волна, а то бабушка из ада придёт.

- Она не из ада, а из партера, - поправляет Соня, делая вид, что падает в обморок. - Будет сидеть и вслух говорить: «Позор! Позорище»

Я хрипло хихикала, пока педагог угрожающе не постучала палкой по полу. Мы боялись эту палку больше всего на свете.

- Девочки, я вам не мешаю? Может быть, мне выйти?

И провела по всем взглядом… холодным, предельно спокойным, словно не человек она, а машина бессердечная. Хотя… так оно и было.

Не сговариваясь, вся группа опустила глаза. Я самая первая.

- Отлично. Вперёд, первая позиция.

После занятий мы забивались втроём в дальний угол раздевалки, ели по очереди один и тот же батончик, который Лера всегда «забыла съесть одна».

- Вот увидите, - мечтательно заговорила Соня, - я буду примой. Прямо с первого же приёма. И ко мне будут подползать все эти… - далее пафосный жест рукой, изображая богатых меценатов, - а я такая: «нет, спасибо, я занята большим искусством». В очередь… в очередь, милейший.

- Ага, - фыркает Лера, пережёвывая свой кусочек. - Ты будешь примой в нашем школьном капустнике. Если будешь жрать после восьми. Вырастет жопа и всего доброго.

- А ты не будешь есть вообще, - психанула Соня, явно обидевшись на свою любовь к сладкому. – Будешь одни кожа, да кости.

- Да пусть так, ты постоянно жрёшь.

- А я нормально ем, - вставила свои пять копеек, чтобы хоть как-то разрядить.

Девочки синхронно закатили глаза.

- Тебя скоро и видно не будет. – не выдержала Лера. - Половинка мандарина за день и воздух.

- Ну… ей не надо будет дружить с худруком, - мечтательно подытоживала Соня. – Да и в общем, Дианку возьмут по династии. Фамилия сама за неё станцует.

- Иди к чёрту, - тихо смеялась, толкая подругу в плечо.

- А то нет… - съязвила Лера, откусывая яблоко.

- Нет! – возмутилась.

- Ну да… ага…

- Давайте, хватит?! – вмешалась переполошённая Соня.

Я в такие моменты отворачивалась, делая вид, что тема закрыта, хотя внутри всю трясло. Да, фамилия, да есть некоторые привилегии, но в учёбе они не помогают, с меня спрашивают больше, чем со всех… ждут что я буду схватывать слёту, а я… как получается я.

Ругались не часто… всё-таки нас очень сильно объединял балет, так что в честь этого устраивали свои капустники в пустом зале. Музыкантов, конечно, не было, зато была колонка и флешка, когда с попсой, когда с классикой.