Крещение водой Дона

Свой первый ростовский адрес я не забыл: 2-я Комсомольская, дом 58. Письма можно писать, да некому…

Жили мы в частном доме, точнее, снимали его. Во дворе был просторный флигель, веранда, дворик был обнесен небольшим забором, была еще собачья будка и летняя кухня.

Традиционно во всех домах Нахичевани были ворота и парадный вход. По вечерам нахичеванцы ходили друг к другу чаевничать в саду, рассказывали колкие анекдоты, а утром шли к тем, кто был героями этих анекдотов. Папа посмеивался добродушно, слушал пересуды горячих армянских соседей и никогда не встревал с ними в споры.

Жили мы дружно, без ссор и ругани, хотя случались инциденты, в основном связанные со мной. В Ростове все друзья и знакомые, как правило, собирались у нас на праздники. Мама на кухне становилась просто волшебницей. Умела готовить так, что ее обеды и ужины запоминались на всю жизнь. Это особенно ценили друзья нашей семьи. Все умела готовить исключительно, что от нее потом моя сестра взяла – она очень хорошо готовила. А еще мама изумительно пела, любила импровизировать, проявляя не только музыкальную одаренность, но и острую наблюдательность. Музыкальные гены она унаследовала по отцовской линии: дед был регентом церковного хора, и все Безковы пели в церковном хоре.

Я хотел бы подчеркнуть, что мама прошла в жизни очень хорошую школу: она шила, великолепно готовила, могла оказать первую медицинскую помощь. При этом она никогда не работала внаем, так как отец принял принципиальное решение, определив, что ее главная цель в жизни – дом и воспитание детей [1].

Отец иногда уезжал по делам в командировки. Как-то из Астрахани он привел три или четыре баркаса арбузов для рабочих. На пристани началась суета, мешки с арбузами выгружали с баржи. Чтобы я не мешался под ногами, отец мне сделал маленькую удочку, и я пытался удить рыбу прямо с баржи. Поплавок повело, я дернул удочку и подсек леску – в руках оказалась серебристая маленькая рыбешка, первая волшебная рыба, пойманная мною в жизни! Как я радостно закричал: «Папа, папа, ты видишь!» Отец, занятый разгрузкой, то ли не слышал, то ли не обращал на меня внимания. В этот момент по барже вразвалку шел моряк, несший на плечах громадную корзину с арбузами. Я очутился прямо на его пути. Единственное, что я успел расслышать, – это фраза: «Посторонись, малыш!» Задев, он нечаянно толкнул меня, и я за борт кубарем – плюх! Камнем пошел на дно. Помню только шум в ушах и в глазах какие-то круги – маленькие, потом больше, больше, больше…

Когда открыл глаза – уже лежу на палубе, а папа смотрит на меня, бледный-бледный. Спас меня тот самый морячок. Успел он вовремя, так как течение реки в том месте было очень сильное.

Вот такое у меня было первое, после церкви, крещение водой Дона.

«Дайте мне нормальные книги!»

Папа с большим трудом устроился в Ростово-Нахичеванскую пожарную команду имени Ленина. Попал он туда по протекции своего знакомого по фамилии Баум, пожарного техника по образованию. Он еще при царе был брандмейстером¹. В годы Гражданской войны их пути пересеклись в Крыму. Отец воевал в Северной Таврии, а Баум был главным организатором пожарной охраны на полуострове. С его именем связана замена конных обозов пожарными автомобилями в Симферополе и других городах Крыма.

Нахичеванская пожарная команда располагалась в двухэтажной каменной постройке на углу площади Толстого (бывшей Полицейской) и улицы Ереванской (2-й Соборной), в историческом центре города, рядом с красивыми особняками бывшей Нахичеванской городской управы и городской думы. У входа в пожарную часть всегда стояли дежурные машины, готовые по первому сигналу выехать на борьбу с огнем.

Если где-то случался пожар – это была настоящая сенсация. Скачут пожарные в медных касках, сзади громыхает по мостовой блестящая машина, раздается звон колокола, из окон вырывается дым. Внизу шумит толпа сбежавшихся зевак, свистят мальчишки, в окнах горящего строения мельтешат чьи-то руки, головы, плечи, а снизу из кишки – пожарного шланга – хлещет струя воды. Вот уже огонь шипит, отступая под напором воды, скручиваются шланги, выплевывая из наконечников последние короткие струйки, и через минуту машины уносятся обратно.

Армяне – жители Нахичевани – говорили по этому поводу так: «Дайте нам ваш кишка, а когда, Бог даст, у вас будет пожар, то мы вам два кишка дадим».

Конечно, я чрезвычайно гордился, что такую же блестящую каску, тяжелую брезентовую робу и брюки, подпоясанные ремнем с форменной бляхой, носит мой отец. Пожарная охрана была на особом положении: их даже в баню пускали с почетом, вне общей очереди.

Надо сказать, что все эти годы отец участвовал в художественной самодеятельности и в своем кругу считался «звездой» сцены. Со своими коллегами он играл в Театре рабочей молодежи в Нахичевани. Каждый поход в этот театр был для меня праздником. Самодеятельная театральная группа, в которой выступали мои родители, нередко объединялась с «синеблузниками» в одну агитбригаду. Свое название «Синяя блуза» получила от униформы, в которую были одеты ее участники. Синяя блуза – традиционная рабочая одежда пролетариев Европы. Этим термином пользовались Маркс и Энгельс. Сценарий для каждого очередного выступления синеблузники чаще всего готовили сами. На сцену они выходили под звуки веселого марша: «Мы синеблузники, мы профсоюзники, нам все известно обо всем, и вдоль по миру свою сатиру, как факел огненный, несем». Это называлось «парад-антре», или «марш-парад», являвшийся своеобразной зарядкой выступления. Заканчивалось выступление всегда одинаково: и артисты, и зрители пели «Интернационал».

Как-то во время представления я, не выдержав, закричал на весь зрительный зал: «Смотрите, а вон мой папа!» Акустика там была замечательная, в тишине разносилось далеко и довольно громко. Поэтому мой выкрик вызвал дружный смех.

Ясно помню свое восторженное состояние, когда впервые сам прочел надпись. Мы шли по улице, и мама все мучилась, пытаясь учить меня азбуке, что называется, традиционным методом, по буквам: «А, бэ, вэ…» А я вдруг увидел вывеску и говорю: «Мама, смотри – ЕПО!» (на заключительном этапе НЭПа² многочисленные мелкие магазины были объединены в единую сеть под названием ЕПО – единое рабоче-крестьянское потребительское общество). Мама так обрадовалась, сказала мне: «Правильно, сынок!»

Так я сходу начал читать. Сам, без родителей, без чьей-либо подсказки нашел, где находится ближайшая библиотека, и пошел записываться в нее. Библиотекарь, завидя такого мальца, как я, удивилась:

– Мальчик, может, тебе дать почитать сказки? – скептически спросила она, окидывая меня взглядом: моя голова едва виднелась над столом.

– Ну уж нет, – уверенно ответил я. – Дайте мне нормальные книги!

Моему возмущению не было предела: я уже самостоятельно выписывал газету «Пионерская правда», а тут мне предлагают какие-то смешные сказки!

Книгу я прочитал довольно быстро. Пришел ее сдавать, чтобы взять новую, а работница библиотеки, не поверив в мои способности, решила проэкзаменовать меня: «Ну, Витюшенька, как тебе? Понравилось?» – «Понравилось». – «А о чем эта книжечка? Ну-ка, расскажи, о чем?» И я рассказываю содержание от а до я. А на дворе 1927–1928 годы, мне лет пять, не больше.

Самостоятельно в 1930 году первого сентября я пошел в школу – не родители меня отвели. Школа называлась «№17 имени Всеобуча³».

Приходит преподаватель, женщина, в элегантном костюме – бант белый, блузка, волосы гладко зачесаны назад. Звали мою первую учительницу Нина Александровна, интеллигентнейшая женщина. На уроке Нина Александровна усадила нас за парты, вызывала по списку, знакомилась. И лишь в самом конце урока показала, как пишется буква «А». Я уже давно умел читать и писать, но все же старательно вместе со всеми, а со мной за одной партой сидели взрослые ребята, намного старше меня, выводил одну букву за другой. Оказалось, во время занятий нельзя разговаривать. Это было неприятной неожиданностью. В остальном же мне все понравилось, особенно учительница. Когда она говорила, то можно было заслушаться… В ней все светилось, все было легким и воздушным.

После успешного окончания первого класса мне вручили грамоту на простой оберточной бумаге – вверху рисунок строящегося Днепрогэса, по бокам два портрета – Ленина и Сталина – с надписью: «Ученику 1-й группы, ударнику пятилетки». Я сохранил эту грамоту и подарил ее липецкой школе, которую когда-то оканчивал, как напоминание о той удивительной эпохе Всеобуча.