Звонить в колокола в Ростове запретили в 1928 или 1929 году, с началом широкой антирелигиозной кампании во всей стране. В городе наступила непривычная тишина, нарушаемая только гулом уличного движения.
Сначала закрывали церкви и изымали церковные богатства. Помню груды сверкающей церковной утвари, которую вывозили на подводах, помню плачущих и крестящихся старух, скорбно взирающих на поругание своих святынь…
Потом стали праздновать «Комсомольское Рождество» – в пику самому любимому народному празднику. Советская власть отчаянно боролось за уловление души каждого, пуская в ход все, чтобы добить важный элемент прежней жизни – православную церковь и священнослужителей, которых презрительно именовали попами. Родителям это было явно не по душе. При мне, ребенке, они старались не обсуждать скользкие политические темы.
«Шире развернуть антирелигиозную работу в новостройках и колхозах!»
«Шире и глубже повести антирелигиозную работу среди женщин!»
«Укрепить работу по антирелигиозному воспитанию детей и молодежи!»
«Крепить международные связи безбожников!»
Вот как звучали лозунги той эпохи, Сережа. По сути, строилась новая религия, строилась материалистическая церковь. Школа также должна была стать антирелигиозной, и нас, школьников, стали выводить на антирелигиозные акции.
В первом или во втором классе мы пошли на завод «Красный Аксай», он находился недалеко от станции Нахичевань-Донская. С конвейера этого предприятия сходили первые советские комбайны. Мы пришли в обеденный перерыв и читали заводчанам стихи и агитки. Мне достались стихи атеистического содержания:
Христос родился в яслях
В семье простого столяра.
Вселенной волхвы подсказали,
Что родила дева царя.
В то время царствовал царь Ирод,
то был не царь, а эгоист…
Кончалось это незамысловатое стихотворение следующим образом:
Ну вот настал двадцатый век,
родился умный человек,
его зовут Владимир Ленин,
он ненавистник лжи и лени.
И вот пришла пора —
попам беда!
Попы клевещут муть народу…
Моя агитка пользовалась популярностью – рабочие бурно аплодировали.
Эта «всемирная» борьба с церковью напрямую коснулась и нашей семьи. Доносчики – «стукачи» – были всегда.
Кто-то написал кляузу, что «наш председатель завкома крестил своего сына». Папа тогда уже работал на чугунолитейном заводе имени Воровского как освобожденный председатель заводского партийного комитета. До этого он недолго руководил ростовским торговым портом. Опытных работников-партийцев было мало, и поэтому их часто перебрасывали с места на место. Так папа оказался на заводе.
Крестили меня в кафедральном соборе Ростова, расположенном на площади Старого базара, кстати, втайне от отца… Собор тоже был как бы на осадном положении, как и наша семья: здание и колокольни обнесли кирпичной стеной, южную паперть, выходившую на торговые ряды, разобрали, часть соборного подворья была реквизирована. Поэтому крестили детей в маленьком притворе.
Событие не могло пройти бесследно в период разнузданной антирелигиозной кампании на Дону. Официально было принято решение о том, что всякие религиозные обряды в этих зданиях, то есть храмах, считать «неуместными и впредь прекратить».
На заводе состоялось собрание – отца выгнали из партии. Для него это был сильнейший моральный удар. Партийный билет он получил не за конторским столом, а на фронте. Все это сказалась на дальнейшей карьере Николая Федоровича Климова [2].
Отнесся он к этому спокойно, я бы даже сказал, по-философски, с христианским смирением: «Нет так нет». С тех пор он был простым рабочим. И на судьбу не роптал, никогда и никому не жаловался.
Через некоторое время отца арестовали. Не знаю точно за что.
Чтобы передать передачу в тюрьму, приходилось выстаивать огромную очередь. Мы с матерью с утра ехали через весь город к так называемому ростовскому централу. Он располагался в самом центре, на Богатяновской улице.
Напомню, что Ростов издавна считался одним из центров преступного мира юга России. Неслучайно возникло такое выражение – «Ростов-папа». «Папа» – потому что другим таким же центром криминалитета была Одесса. Как говорили в узких кругах: «Ростов-папа шлет привет Одессе-маме!»
Именно в Ростове, а не в Одессе были написаны широко известные слова песни: «На Богатяновской открылася пивная. Там собиралася компания блатная. Там были девочки Маруся, Роза, Рая и с ними Костя, Костя-шмаровоз».
Знаменитая пивнушка в переулке на Богатяновской действительно была хорошо видна из окна следственного изолятора. Об этом я узнал позже от отца.
В девятнадцатом веке в тюрьме в основном сидели воры и мошенники, растратчики и убийцы. После революции камеры наполнились «политическими». Вначале гласными городской думы и царскими чиновниками. Когда же их расстреляли, стали сажать «оступившихся» товарищей, в том числе и моего отца. Здесь, вместе с матерыми уголовниками, коротали время до расстрела знаменитые красные командиры Думенко, Пархоменко, первый директор завода «Ростсельмаш» Глебов-Авилов и многие другие…
Непосредственно перед зданием тюрьмы – жуткие сцены: ждущие очереди на передачу родственники и близкие заключенных, люди метались, что-то кричали под окнами. Из-за решеток выглядывали бледные арестанты, махали нам руками.
Что-то кричала и моя мама. Когда она видела лицо отца, то он знаками показывал, что с ним все нормально, чтобы она успокоилась, не переживала…
Через весь город мы проделывали утомительный маршрут обратно.
Повторялось все это несколько раз, но через пару месяцев отца неожиданно выпустили.
О проекте
О подписке
Другие проекты