Отзывы на книги автора «Василий Авченко»

Великолепная параллельная вселенная Владивостока! Книга захватывает и увлекает в свой мир, где реальные объекты города раскрываются перед читателем, где знакомые улочки города описаны с невероятной любовью, а от строчек веет запахом моря... В процессе чтения тебе жутко хочется перенестись в созданный авторами мир и стать жителем Тихоокеанской республики! Книга увлекает и знакомит читателей с Приморской столицей, незаметно вовлекая и влюбляя в себя, дает возможность понастальгировать по городу тем, кто далеко от родного Владика. Вместе с окончанием книги приходит грусть и хочется продолжения, которым, надеюсь, авторы нас в будущем еще порадуют!)

Я не автомобилист, и никогда им не буду. Но оттого, как написана книга человеком, который любит машины нежно и трепетно прочла с удовольствием. Всегда подкупает человек, по крайней мере меня, который рассказывает о вещах в которых он знает толк, в которых он разбирается. Прекрасно, что существуют такие люди, которые так сильно и по-настоящему любят свой город! Хотела прочесть еще по одной немаловажной причине - я жила во Владивостоке и знакома с этим городом. Одним словом, от книги осталась в полном восторге! Обязательно прочту еще книгу В. Авченко!

…но эта книга для меня была слишком мучительна. И для меня минусов достаточно много, и я прекрасно понимаю, что они субъективны и обсуждаемы, но… Я просто не хочу говорить и об этой книге, и о её авторе, ибо мы буквально противоположны во всем. Постараюсь объяснить, но всё, что хочется – забыть и убрать подальше эту книгу.

Из плюсов могу отметить, что какие-то крупицы из истории Дальнего Востока всё-таки удалось подчерпнуть, но, честно говоря, оно того совершенно не стоило.

Отличный сборник личных историй тех, кто в Сибири родился, но уехал покорять столичные пространства и тех, кому довелось побывать на сибирских землях по работе долго ли коротко ли.
Очень интересные, замечательно написанные и раскрывающие местный колорит, особенности взаимодействия и характер сибиряков. И, конечно же, бескрайние сибирские просторы, потрясающей красоты природа и калейдоскоп человеческих судеб, таких извилистых, пересекающихся и вновь расходящихся и приобретающих неоценимый опыт познания собственной страны.
Почему не максимально высокая оценка? Не хочу разводить занудства, но, на мой субъективный взгляд три с половиной человека из тех, что написали свои истории, несколько не вписались в общую канву сборника. Это, разумеется, виднее авторам-составителям, но...
Понятно, что в каждой стране и стороне есть хорошее и плохое, но некоторым людям сквозь призму личного успеха, порой кажется, что их детство и юность, а заодно и все окружающее их пространство было исключительно мрачным и никчемным.
Так, один из авторов все воспоминания свел к паре тройке страниц, общий смысл которых сводится к тому, что дескать, ну было и было. Так, ничего хорошего и вообще в жизни нет ничего постоянного, а вспоминать то и не стоит. Нечего, в общем. А то, что было, так ничего хорошего.
Другой человек, предуведомив, однако, заранее, что сие является художественным вымыслом, по сути написал насквозь чернушную историю, не единожды подчеркнув, как все было ужасно и отвратительно в провинции в лихие 90-е. Ну, в Москве, положим, тоже был не беспечный праздник, проблемы были у всей страны. Такое впечатление, что этот рассказ написан для какой-нибудь западной премии, поскольку неоднократно автор сокрушается о том, что в прошлом был не столь толерантен как сейчас и постоянно проявляет радость по поводу того, что в настоящей жизни он так успешен, богат и знаменит, пересыпая текст перечислением своих достижений и путешествий. все время приносит извинения за свое прежнее невежество в области гуманизма и общечеловеческих ценностей и несколько раз прося прощения за свое невольное нетолерантное бытие. То есть, плохо все в сибирском захудалом королевстве... О негативных сторонах у других авторов тоже есть, потому такова жизнь. Однако вот этот вот гимн себе любимому и явное такое сопоставление здесь и там, как по мне не совсем для этого сборника. Все таки выбивается.
Третий рассказ, не предваряется эпиграфом о том, что является вымыслом, однако по смыслу это именно такой мрачный ужастик, как выясняется в финале, непонятно все-таки, к чему такой мистический реализм, несколько жутковато и безнадежно вышло. Но, это придирка с некоторой натяжкой, исключительно потому, что прочитав большую часть книги ожидаешь реальных, а не фантастических историй.
Ну и половинка, это о том, что не о всех сибирских регионах рассказы, а об одних и тех же. мне кажется, что географию авторов можно было немного расширить.
А вообще очень понравилось.

У Василия Авченко ранее читала пару художественных произведений, все они были связаны с родиной писателя. Меня подкупает, когда человек пишет о том, что сам очень любит. Авченко очень любит Дальний Восток, поэтому старается в своих книгах рассказать о нём так, чтобы читатель узнал больше о этом регионе России, чтобы приехал, посмотрел, почувствовал и прочувствовал. Автор не навязывает свои чувства, а делится ими от всей души. Книга написана в соавторстве с Алексеем Коровашко, про него ничего сказать не могу.

В "Нерегламентированном человеке" очень подробно рассказано о личности Олега Куваева. Чувствуется, что было собрано много материала по теме - приведено множество цитат из писем, дневников, есть небольшая характеристика его научных работ.  Вместе с тем, я поняла, что жизнь Олега Куваева,  была не настолько насыщенна событиями, чтобы заполнить весь объём книги. Поэтому первая половина книга поделена на автобиографию Куваева и историю освоения Крайнего Севера. Для меня знакомство с фактами из истории освоения тех земель, знаковыми фигурами тех времён, особенностями работы в трудных погодных условиях было плюсом. Читать про то, как жили и работали геологи, осваивались территории было интересно. Тем самым можно было погрузиться в то время, когда жил и творил Олег Куваев, хотя он и сам раскрывал эти темы в "Территории".

Вторая половина объёма книга отдана на разбор произведений. Авторами прочитаны и перечитаны произведения и дан их достаточно подробный анализ. Здесь мне уже было не так интересно. Порой они уходили далеко в своих суждениях, иногда большое количество домыслов, которые они подтверждали косвенными доказательствами, утомляло. А некоторые сравнительные параллели проложенные авторами удивляли. Ещё поймала себя на мысли, что добавлять много терминов из филологии не самое удачное решение. Не то, чтобы их очень много, но некоторые конструкции можно было облегчить. Зачем усложнять на ровном месте? Возможно из-за книга звучит серьёзнее, но, по мне, она от этого не выигрывает, ведь предназначена для широкого круга читателей, без этого вполне можно было обойтись. Справедливости ради отмечу, что текст не становится нечитаемый, просто после вполне обычного абзаца натыкаешься на лихо закрученную конструкцию, спотыкаешься, перечитываешь, вспоминаешь, что один из авторов филолог (доктор наук), вздыхаешь и идёшь дальше. Безусловно, авторы трепетно относятся к личности писателя и ко всему, что с ним связано, это чувствуется на протяжении всей книги.

В целом книга мне понравилась, я не пожалела, что приобрела её. Отдельное спасибо за упоминание других авторов, которые писали про Дальний Восток или про Крайний Север, сделала себе много зарубок.

Книга в этом году попала в шорт-лист премии "Большая книга". Становится традицией включать (авто)биографический нон-фикшн в список финалистов. Мне это нравится, я вообще биографии люблю.
"Повесть", а на самом деле довольно объемная работа дальневосточного журналиста-писателя и нижегородского филолога посвящена жизнеописанию и творческому пути Олега Куваева, геофизика и писателя, автора нескольких сборников рассказов и романа "Территория", ставшего культовым в некоторых кругах. Мне понравилось читать параллельно биографию и те повести и рассказы, которые упоминаются в тексте, благо многие из них совсем короткие. Помимо собственно сведений об Олеге Куваеве, в книгу включена масса сведений об истории геологоразведки на Колыме и Чукотке. Главы, посвященные филологическому разбору "Территории" и неоконченного романа "Правила бегства", показались скучноватыми, но в целом познавательными.
Книга оставляет очень светлое ощущение и вызывает желание с головой окунуться в арктическую тематику, благо список литературы нам представлен внушительный.
Для меня тема героических полевых исследователей тем более близка, что оба моих родителя были геологами и их основная экспедиционная активность пришлась на 1960-е - 1970-е годы.

Неожиданно интересная, задумчивая, фантастическая история. Да еще и от Ильи Лагутенко, да еще в отличном издании. Прочитала и получила только положительные эмоции.

Эта книга - ода Владивостоку. Сразу понятно, что написана она с огромной любовью к этому городу. История незатейливая, на мой вкус слегка слащавая, но при этом очень добрая. Я, связи с тем, что проживаю на другом, противоположном краю России, не могу до конца проникнутся сюжетом. Зато я поняла насколько Владивосток похож на мой родной Калининград: та же близость к морю, то же наличие флота, то же большее влияние пограничных государств, чем Большой России. Связи с этим, мне было легче воспринимать эту книгу.
Очень понравилось описание Владика, сразу же захотелось побывать внутри этого города: погулять по набережной, полюбоваться сопками, вдохнуть запах Тихого океана. Так же было приятно встретить на страницах книги строчки из песен "Мумий Тролля", каждый раз не могла удержаться и напевала их.

В качестве журналистского, да и не только журналистского, любого блога - да, вполне читаемо. По мне так можно было и не читать. Местами пробивающий юмор очень хорош, а наивно-подростковое желание продемонстрировать общественно-политическую позицию нагнетает скуку. Прастити, такое мнение(( А про рыб мне понравилось: "Камбала (ударение ставится на первый слог) — добродушная, покладистая, плоская, ромбовидная, очень ленивая рыба. Физическая патология у неё возведена в норму: камбалу отличают кривой позвоночник и глаза, переползшие на одну сторону (чтобы сделать более комфортным лежание на дне на боку, ставшем «животом» — иначе один глаз камбалы упирался бы прямо в дно). Столь причудливая физиологическая конструкция камбалы затрудняет определение самого понятия нормы. По легенде, своей необычной формой камбала обязана самому Моисею в ходе известного исхода из Египта: раздвигая воды Красного моря лазерным лучом, он случайно рассёк камбалу, до той поры похожую на всех нормальных рыб, прямо по осевой линии. Поэтому не исключено, что камбала — антисемит.

Тот бок камбалы, который стал «спиной», способен принимать облик дна, где лежит камбала. Поэтому по рисунку на спине выловленной камбалы можно понять, песчаное внизу дно или каменистое. При желании камбала может принять облик даже шахматной доски — ей проще мимикрировать и таким образом маскироваться, чем совершать какие-то телодвижения. Более того, для отпугивания акул камбала научилась выделять особое вещество «пардаксин». Никакой активности камбала не любит, предпочитая философскую неподвижность. Плавает плохо. По жизни — дауншифтер. Могла бы выступить идеальным героем римейка пьесы Горького «На дне»".

Сборнику от «РЕШ» про тело не хватило вводного эссе, которое бы осмысляло телесность в русской литературе. Из-за чего теоретическая забота перекладывается на участников — на сорок, между прочим, писателей и писательниц — которые оказываются к ней не готовы. «Земное, смертное, нагое, верное» — столь замечательные определения ничем не скреплены, рассыпая сборник на случайные одинокие тексты.

К тому же, вопреки размеру, о нём мало что можно сказать.

Большинство участников передало тело просто как элемент сюжета, как декорацию или функцию, и почти никто не обратил тело в вопрос.

Марина Степнова (1971) в мягком, прекрасно написанном рассказе, как в шкатулке перебирает красивые слова. Они уложены в ряды старого-молодого, красивого-некрасивого, успеха-неуспеха, сна-яви, разграничивающие сказочную историю. Телесность в ней просто внешность потустороннего существа. Александра Николаенко (1976) представила крошечные портретные истории про ещё более крошечных людей. Писать такие нужно в количестве сотен, и ценность они тоже имеют только в количестве сотен. Читаешь, отмечаешь две-три. А из трёх неудачными будут все. В рассказе Алексея Сальникова (1978) есть классное предложение о велосипеде (сама его форма «требовала путешествия за пределы»), но тело в нём опять зависимо от сюжета, крутит ностальгические педали. А что Юрий Буйда (1954)? Буйда опять проказничает. У него как всегда мясной, думный, смоченный текст. Он рассказывает про любовь двух немолодых людей. Тело в рассказе либо инструментально, то есть второстепенно по отношению к фабуле, либо намеренно извращено, когда десятилетнюю девочку мужик в малиннике облизывает «жёлтым языком с ног до головы». Если кто-то в русской литературе и напишет неприятный европейский роман о сладострастном старикашке, это определённо будет Юрий Буйда.

В сборнике встречаются в полной мере телесные рассказы. Евгения Некрасова (1985) опять прибегла к колдунству, чтобы превратить обычный текст в магическую метафору. Если бы Юрий Яковлев был сегодня литературным критиком, он бы воскликнул: «Кастуют все!». Как правило под финал молодые сплетают заклинание, дабы преобразить свой скучненький реализм. Нечисть, чудо, волшба, нарушение физики, резкий фантдоп — приём давно стал ленью, нежеланием работать с историей. Колдовала в сборнике и Вера Богданова (1986), у которой ненависть к телу приводит к исчезновению носителя. Тоже символ. И тоже что-нибудь значит.

Встречаются под обложкой вообще ненужные вещи. Асе Володиной (1991) удалось написать настолько сивый погасший текст, что оттуда надолго запоминается: «Палец в перчатке болтался обмякшим гондоном». Анна Чухлебова (1990) написала явно посторонний рассказ, где тело выделяется так резко, что подбивает глаз:

— То есть ты переживаешь о сохранности моего тела?
— У тебя ничего нет, кроме тела!

Это как на сетевые конкурсы за день до окончания приёма пишут залипуху с искусственно вставленной темой: персонаж вдруг произносит необходимый монолог или сосредотачивается на требуемом предмете. Тело? А, тело! Да, тело! У меня есть тётка, у неё есть зять, а у зятя на спине ухо: приложишься — Одессу слыхать. Как там было в романе Еганы Джаббаровой: «тело матраса». Сборник от «РЕШ» сполна переложен телами матрацев, чтобы хоть как-то соотнести рассказы с требованиями формата.

Из-за чего книгу не получается дочитать. Она тяжело выскальзывает из рук, утомляет, но, главное, ставит вопрос: зачем? Для чего это написано? Вопрос не принято задавать по многим причинам. Ещё постструктуралистская революция гильотинировала всех, кто осмеливался озвучивать наглую мужскую догадку о том, что смысл способен что-нибудь определять. Но даже если принять эти кровавые французские координаты, «Тело» им тоже не соответствует: сборник не деконструирует, не выявляет механизмы знания, не обезоруживает рациональное, то есть не говорит «как» в данной художественной ситуации сложилось представление о теле, «почему» его разделяют герои и «что» с этим можно сделать. Даже феминистки со своим фиолетовым чучхе ответили бы на эти вопросы, но авторы сборника предпочли заговаривать матрац.

Так для чего это всё написано? Казалось бы, любая телесная литература ответит очень просто: моё тело моё дело, посему отвались от копчика, как отвалился хвост. И ничего здесь без обращения к трансцендентному не обосновать, хотя куда чаще обращаются к насилию (твоё тело не только твоё). Но сборник не ставит задачей защитить тело от внешнего посягательства. Он лишь описывает ситуации, в которых тело может сыграть определённую роль: как у Алексея Варламова (1963) стать объектом насилия или как у Тимура Валитова (1991) превратиться в воспоминание.

Исключением является текст Екатерины Манойло (1988), где она физиологично описывает роды. Хороший верлибризованный рассказ напружинивает прежде неуместную метафорику, выталкивает из текста послед. Рваная форма, чередование отдыха и усилия, умело переданное отвращение — Манойло вернулась к дерьму и крови своего первого романа, и получилось здорово, не без подтеканий, но в целом оправдано. Да, это всё ещё только манифестация, она связывает тело с чем-то лесным, непослушным и диким, чем, конечно, оспаривает привычную связку материнства с мифом, но делает это грубовато, на образе и эмоциях. И всё-таки — делает. Как можно было пройти дальше? Как вообще проходили?

Давным-давно Жорж Батай (1897) превратил тело в главного агента текстуальности, то есть призвал обращаться к телу для понимания текста. Об этом порнографическая «История глаза». Если перечитать её, то окажется, что ближе всех к Батаю из авторов сборника находится Юрий Буйда. Только он мог бы написать, что девочка Сима села в блюдечко с молоком. Собственно, фатально перечитавший Буйда и пошёл в рассказе путём Батая, дав ряд тех же омерзительных образов, но прозаика вновь подвела самозаточенность, нежелание прикреплять символ к посылу. Забавно такое писать и, тем не менее, похоже на правду: сочный телесный рассказ мог бы родиться от пересечения Буйды и Манойло, когда интеллектуальная ступица получила бы ускорение, и тело стало бы референтом чего-то важного.

Сборник от «РЕШ» потерпел неудачу потому, что тело в нём не представляет текст, не отзывается на него, не служит мясным ключом. Двери не отпираются, двери не запираются. В гости вообще никого не ждут. Рассказы произвольны, не поставлены перед задачей, а без нее четыре десятка авторов напоминают солдат, на которых забил командир. Они разбредаются по закуткам, начинают страдать недозволенным, ломать и вредительствовать. Особенно командиру нужно было следить за Буйдой. Но даже предоставленные сами себе, авторы не придумали ничего интереснее, чем подновить телесные связи: от тела, говорят они, можно страдать, его можно любить, не замечать, ненавидеть, телу можно причинять боль, тело — это метафора… Одна Манойло попробовала отцепить тело от мифа, и пусть через крик, но ей это удалось.

В остальном российская писательская среда показала устаревшие необязательные работы, которые существенно отстают от мирового уровня. Что вытворяет с телом современная западная проза, пуще всего та, что поражена не-человеческими онтологиями! Это безумие, жуткий ХХII век, а сборник от Шубиной в лучшем случае решает старые модернистские задачи вроде освобождения женщины от телесного стандарта, чаще и вовсе раздумывая над идеями XIX столетия, только не на уровне писателей тех лет. И ведь нельзя возразить, что сборник о дне сегодняшнем или о запоздалом российском опыте — в нём есть фантастический элемент, но Григорий Служитель (1983) привычно размышляет об оцифровке сознания… об оцифровке сознания! И это во времена, когда литература пытается представить, что такое быть камнем, щупальцем осьминога, разумом без сознания, телом без органов, чем-то принципиально чужим и всё же знакомым.

А что мы? Ну, тела бывают разные, тела стареют, тела рождаются… палец напоминает гондон ещё.

Плохо что ль? Хорошо!