Глава 2

Артём Громов

Вечером я зашёл в лобби «Золотых львов». Ян играл что-то тягучее и мрачное на скрипке – похоже, Паганини, наверно решил устроить сеанс групповой депрессии. Марк пил содовую, лениво листая каталог спорткаров.

– Слышали новость? – бросил я, швыряя ключи от машины на столик. Они со звоном упали рядом с бокалом Марка. – Наша «героиня» приняла приглашение. С понедельника она будет портить нам пейзаж в коридорах.

Марк расхохотался так, что чуть не подавился своей содовой.

– Серьёзно? Бабушка всё-таки это сделала? – он вытер слёзы с глаз. – О, это будет весело. Тимур уже делает ставки, сколько дней она продержится, прежде чем разрыдается. Я поставил на три дня. Максимум.

Ян оторвался от скрипки, прищурившись:

– Я дал ей неделю. У неё же должна быть хоть какая-то гордость.

– Гордость? – фыркнул Марк. – У этих людей есть только долги и наивные мечты.

Я подошёл к окну. Ночной Питер сиял огнями, отражаясь в тёмной воде каналов. Где-то там, в обычном районе с облупленными фасадами и вечными пробками, эта девчонка сейчас пакует свой дешёвый рюкзак. Наверное, трясущимися руками.

– Мне всё равно, сколько она продержится, – сказал я, глядя на своё отражение в стекле. – Главное, чтобы она поняла одно: в «Наследии» есть только один закон. И этот закон – мы.

Я вспомнил её лицо на видео. Мокрая, яростная, с горящими глазами, похожая на разъярённую кошку, которую окунули в прорубь. Что-то мне подсказывало, что этот понедельник будет отличаться от всех предыдущих. Но я был Громовым. А Громовы никогда не проигрывают на своём поле. Это было семейное правило номер один.

***

Василиса Кузнецова

На следующий день утро началось не с запаха свежего хлеба, а с грохота, который, казалось, мог поднять мёртвого. Это Соня ворвалась в нашу комнату, размахивая планшетом так энергично, будто пыталась разогнать вечные тучи над Питером.

– Вася! Вставай, ты проспала своё величие! – заорала она, с разбегу прыгая на край моей кровати.

Я зарылась глубже в одеяло, натягивая его до самого носа. Тело до сих пор ныло после заплыва в ледяной Неве. Каждый сустав протестовал, словно я не человека спасала, а мешки с цементом таскала. Горло саднило, в носу свербело – простуда подкрадывалась на мягких лапах.

– Соня, если ты сейчас не исчезнешь, я скормлю твой ноутбук дворовым котам, – прохрипела я, даже не открывая глаз.

– Коты не едят процессоры Intel Core i9, – парировала эта мелкая заноза. – Проверено опытным путём. Но ты только посмотри на цифры! Три миллиона просмотров за ночь! Хэштег #ДеваНевы в топе трендов. О тебе написал даже тот паблик, который обычно постит только мемы с капибарами и котиками в шапках. Ты вообще понимаешь масштаб трагедии?

Я неохотно приоткрыла один глаз, потом второй. На экране планшета в зернистом качестве (чёртов видеорегистратор!) было видно, как я, нелепо размахивая руками и ругаясь на чём свет стоит, бросаюсь в воду. Комментарии летели со скоростью света: «Настоящий герой!», «Где были эти мажоры, когда парень тонул?», «Академия Наследие – школа для убийц или что?», «Вот она, совесть нации!».

– Это же ужасно, – я закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки начинают гореть. – Мама уже видела?

– Мама на кухне пьёт валерьянку вперемешку с кофе, – жизнерадостно сообщила сестра, устраиваясь на моей кровати поудобнее. – А папа пытается отогнать от двери какого-то настырного репортёра с камерой размером с холодильник. Тот утверждает, что он из «Вечернего Петербурга» и ему срочно нужно твоё эксклюзивное интервью о том, какого именно цвета была вода и не боялась ли ты подхватить какую-нибудь инфекцию.

Я резко села, отчего в голове зашумело. Наша уютная квартира в старом фонде, с её высокими потолками, лепниной, которую мы сами подклеивали ПВА прошлым летом, и вечно скрипящим паркетом, всегда была моей крепостью. Надёжной, тихой, своей. А теперь в ворота этой крепости ломились чужаки с камерами и микрофонами.

Я подошла к окну, осторожно отодвинув занавеску. Картина была та ещё. У подъезда стояли три машины с логотипами телеканалов. Люди с микрофонами и камерами на штативах топтались на сером асфальте, выдыхая пар и потягивая кофе из термосов. Один даже курил, несмотря на табличку «Курить запрещено».

– Они не уйдут, да? – спросила я, глядя на то, как один из журналистов пытается заглянуть в окно первого этажа, где живёт бабушка Клавдия с её тремя персидскими котами.

– Пока ты не дашь им шоу, они будут здесь жить, – Соня поправила свои круглые очки, и в её глазах блеснул нездоровый азарт. – Причём со всеми удобствами. Но слушай, Вася. Я пробила по своим каналам. Тот парень, Глеб… его отец – крупная шишка в нефтяном бизнесе. А те, кто его толкал – это вообще наследники владельцев крупнейших компаний города, а может, и всей страны. И все они учатся в Академии «Наследие». В сети сейчас настоящий пожар. Репутация Академии горит ярче, чем подошвы моих кроссовок на физкультуре после бега на три километра.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком тревоги. Я не хотела быть символом борьбы бедных против богатых. Я просто хотела, чтобы тот парень не утонул. И всё.

***

Василиса Кузнецова

Квартира погрузилась в сон, но я не могла сомкнуть глаз. Стены, оклеенные старыми обоями в цветочек, которые помнили ещё советские времена, казалось, сдавливали меня. Я сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на пустую улицу. Одинокий фонарь мигал, как будто подмигивал мне: «Готовься, девочка, завтра твоя жизнь разделится на "до" и "после"».

– Не спишь? – в дверном проёме показался силуэт Сони.

Она выглядела забавно в своей пижаме с принтом из двоичного кода – подарок от папы на день рождения. Глаза за линзами очков светились серьёзностью, совершенно несвойственной двенадцатилетнему ребёнку.

– Страшно, Сонь, – призналась я. – Такое чувство, что я добровольно иду в клетку к тиграм. Причём голодным.

Сестра молча подошла и протянула мне тонкую цепочку с кулоном в виде маленькой шестерёнки. Вещица выглядела вполне невинно.

– Это не просто бижутерия, – Соня сияла от гордости. – Я вмонтировала туда микрофон и кнопку быстрого набора на мой комп. Если эти «львы» или как их там… прижмут тебя к стенке, просто нажми два раза. Я врублю сирену во всей их элитной Академии. Обещаю. У меня уже всё готово.

Я слабо улыбнулась, прижимая подарок к груди. Моя сестра – гений. Маленький, злобный гений в очках.

– Спасибо, мелкая. Ты мой единственный союзник в тылу врага.

– Вась, – Соня замялась, кусая губу, – я тут ещё кое-что накопала. Про этого Громова. Ты просила не говорить, но… он не просто мажор. Его отец погиб при странных обстоятельствах, когда Артёму было семь. Официально – несчастный случай, но в сети ходят слухи. С тех пор его бабушка лепит из него робота. Знаешь, самое жуткое? У него нет ни одного фото в сети, где он бы улыбался. Вообще ни одного. Я проверила за последние пять лет. Будь осторожна. У людей, которые не умеют улыбаться, внутри обычно чёрная дыра вместо сердца.

Я посмотрела на кулон в своей руке. Чёрная дыра, значит? Что ж, у меня вместо сердца – печка нашей пекарни.

***

Артём Громов

В моей спальне всегда поддерживалась температура ровно девятнадцать градусов. Идеально для сна, идеально для мыслей. Умные люди говорят, что в прохладе мозг работает лучше. Бабушка всегда повторяла: «Комфорт расслабляет, холод – тонизирует».

Я стоял перед зеркалом в ванной, капли воды стекали по моей коже, подчёркивая линии мышц. Бабушка настаивала на ежедневных тренировках – фехтование, плавание, бокс, верховая езда по выходным. «Лидер должен быть безупречен не только умом, но и телом», – говорила она. И я был безупречен. Потому что другого варианта просто не существовало.

Я провёл ладонью по запотевшему стеклу, открывая своё отражение.

Если бы я был нарциссом, я бы наслаждался этим видом. Тёмные, густые волосы, которые даже в мокром состоянии ложились идеальными волнами – спасибо дорогому парикмахеру и генетике. Глаза цвета штормового моря – иногда серые, иногда почти чёрные, скрытые за густыми ресницами, которые многие считали слишком длинными для мужчины. Мои губы всегда были плотно сжаты, словно хранили тайну, которую никто не достоин услышать.

Я знал, как на меня смотрят девушки в Академии. Как они замирают, когда я прохожу мимо, как пытаются поймать хотя бы мимолётный взгляд. Как краснеют, если я случайно задеваю их взглядом. Это была власть, но она не приносила радости. Это было похоже на обладание редким музейным экспонатом: все восхищаются, но никто не смеет прикоснуться. Да и зачем прикасаться к тому, что за стеклом?

Я надел шёлковый халат с вышитым гербом «Наследия». На прикроватной тумбе лежал отчёт о семье Кузнецовых, который я перечитывал уже третий раз. Я снова открыл его и наткнулся на фото Василисы. Она смеялась, измазанная в муке, обнимая младшую сестру на фоне их крошечной пекарни. Вывеска «Тёплый хлеб» криво висела над входом.

В её взгляде было что-то… вызывающее. Какая-то дикая, необузданная жизнь, которой никогда не было в моих стерильных залах.

– Василиса Кузнецова, – произнёс я её имя вслух, пробуя его на вкус.

Оно звучало странно на моих губах, слишком просто, слишком по-русски, слишком… тепло. Как название деревенской ярмарки или бабушкиного пирога.

– Ты думаешь, что спасла человека и теперь мир тебе должен? Ты скоро поймёшь, что за этот грант ты заплатишь своей душой.

Я выключил свет, и комната погрузилась в идеальную, дорогую темноту.

***

Через полчаса я стоял перед зеркалом, застёгивая запонки. Платиновые, с гравировкой фамильного герба. Это был ежедневный ритуал превращения Артёма Громова в «Принца Наследия». Надень маску, застегни её покрепче, и вперёд – покорять мир.

– Артём Игоревич, – голос Степана по селектору прозвучал приглушённо. – Машина готова. Ваша сестра, Дария Игоревна, просила передать, что ждёт вас в офисе после занятий. Сказала, что это срочно.

– Понял, – ответил я, не глядя на аппарат.

Конечно, срочно. У Даши всегда всё срочно. Вечно она находит какие-то новые проблемы, требующие немедленного решения.

Я взял со стола часы Patek Philippe – подарок на семнадцатилетие. Вес золота на запястье ощущался как кандалы. Красивые, дорогие кандалы. Скандал с Глебом Самойловым всё ещё висел в воздухе ядовитым облаком. Бабушка была права: нам нужно «лицо» для очистки репутации. Но почему это лицо должно было принадлежать девчонке с мукой под ногтями?

Я вспомнил видео. Тот момент, когда она вынырнула из ледяной воды с Глебом на руках. Её лицо было искажено не страхом, а чистой, первобытной яростью на тех идиотов, кто остался на берегу с телефонами вместо того, чтобы помочь. Эта ярость была… красивой. Намного красивее, чем лица моделей, с которыми меня пыталась познакомить мать на светских раутах.

– Иронично, – прошептал я своему отражению. – Мы приглашаем её, чтобы спасти имидж, но она сама – живое напоминание о том, насколько мы прогнили.

Я вышел из спальни, мой длинный чёрный плащ развевался при ходьбе, как крылья ворона. Сегодня Академия увидит новое шоу. И я должен был убедиться, что декорации не рухнут в первый же час.

***

Василиса Кузнецова

Утро понедельника пахло не привычной корицей и свежей выпечкой, а грядущей катастрофой.

– Вася, если ты сейчас же не выйдешь из ванной, я взломаю замок! – Соня барабанила в дверь с энтузиазмом дятла-переростка. – Мама уже трижды пережарила твои гренки, а внизу стоит лимузин, который занимает половину нашей улицы и три четверти социального достоинства соседей! Тётя Люба упала в обморок!

– Не упала она, – пробурчала я сквозь зубную щётку.

– Ну почти упала! Оперлась на мусорный бак!

Я посмотрела в зеркало и чуть не поперхнулась зубной пастой. На мне была форма Академии «Наследие», присланная на днях в коробке, которая пахла как филиал рая и налоговой службы одновременно. Тёмно-синий пиджак из шерсти, которая была мягче моих любимых домашних штанов. Белая рубашка с гербом – золотым львом, сжимающим в лапах скипетр и какую-то непонятную корону.

– Этот лев выглядит так, будто он только что съел чью-то годовую зарплату и не подавился, – прошептала я своему отражению.

Юбка была катастрофически короткой для того, кто привык носить безразмерные худи и джинсы с дырками на коленях. Но ткань… Боже, я никогда не трогала ничего дороже маминого выходного пальто, а эта юбка стоила, наверное, как наш духовой шкаф. А может, и как два.

Я оставила свои старые, побитые жизнью зимние кеды с разрисованной подошвой – Соня нарисовала там Гравити Фолз в прошлом году. Это был мой маленький акт протеста. Мой «средний палец» их кашемировому миру.

Когда я вышла на кухню, там царил хаос уровня «утро перед концом света». Мама суетилась, пытаясь запихнуть мне в рюкзак контейнер с пирожками.

– Мам, в элитных школах не едят пирожки с капустой! – проворчала я, пытаясь увернуться от заботы. – Там, наверное, подают дефлопе с семенами подсолнуха и смузи из слёз единорога!

– Едят они всё! – отрезал папа, нервно помешивая чай так, что ложка звенела о фарфор. – Просто делают это с лицом, будто им не вкусно. Вась, ты это… если будут обижать, ты не дерись сразу. Сначала попробуй поговорить. Вежливо так. А если не поймут – бей в нос, я тебя учил.

– Вова! – ахнула мама.

– Что «Вова»? – папа обиженно взмахнул руками. – Там же звери в человеческом обличье! Хуже зоопарка!

Он обнял меня, и я почувствовала, как у него подрагивают плечи.

– Мы за тебя горой, дочка. Если будет совсем невмоготу – возвращайся. Пекарня нас прокормит, а «Наследие» своё пусть себе… в наследство оставят. Нам это богатство до лампочки.

Соня подошла ко мне и вложила в руку маленькую чёрную коробочку размером со спичечный коробок.

– Здесь модифицированный пауэрбанк, – она говорила деловито, как настоящий шпион. – В нём скрытая точка доступа и мощный глушитель сигнала в радиусе пяти метров. Если захочешь уйти незамеченной или вырубить их пафосные камеры – просто нажми на эту кнопочку. Красную. Три раза. И всё – ты призрак.

Я посмотрела на свою семью. Мы были маленьким островом тепла в этом холодном гранитном городе. И сейчас этот остров пытались захватить пираты в шёлковых галстуках и с золотыми запонками.

В семь утра под нашим окном заурчал двигатель. Это не был кашель старой папиной «Лады», которая заводилась только после молитвы и трёх попыток. Это был низкий, властный рокот зверя, который жрёт бензин как воду.

Я вышла из подъезда, поправляя рюкзак. Чёрный матовый лимузин «Майбах» стоял прямо посреди лужи, и его полированный бок отражал облупившуюся краску нашей пятиэтажки. Контраст был, как между Золушкой и её тыквой. Соседка, тётя Люба, застыла с мусорным ведром в руках, вытаращив глаза так, что казалось, они сейчас выпадут.

Водитель в фуражке и белых перчатках (серьёзно? в нашем районе?!) молча открыл дверь. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Василиса? Меня зовут Михаил. Прошу, садись в машину.

– Я могу и на метро, – буркнула я, но за спиной послышался голос папы.

– Вася, иди. Не зли их с самого начала. Потерпи.

Я села внутрь, и мир изменился. Запах натуральной кожи и дорогого парфюма мгновенно заполнил лёгкие. Внутри было так тихо, что я слышала собственное сердцебиение. На столике стояла бутылка воды с логотипом «Наследие» и свежий выпуск газеты, где на первой полосе красовалось моё лицо с заголовком: «Новая надежда Наследия».

– Вот ведь врут как дышат, – пробормотала я.