ГЛАВА 4

Мы ждали в гниющих туннелях, где воздух был густым от забытых надежд. Время ужасно долго тянулось. Каждый шорох воды и скрежет камня заставлял сердце биться чаще. Я сидела на выступе старой кладки, прижавшись спиной к холодному, влажному камню, и слушала тишину. Она была разной. Была тишина Кальи — полная призраков, ушедшая в себя. Была тишина Ливьера — бдительная, острая, как клинок в ножнах. И была моя собственная — тревожная, натянутая на каркас из трескающихся мыслей: дойдут ли? Не перехватит ли их Фаен? Не оказались ли туннели под наблюдением после нашего провала?

Дни ожидания сливались в подземном полумраке тайного убежища, который ввёл к туннелям. Мы дремали урывками, ели скудные припасы, проверяли оружие. Ливьер тренировал Калиона простым приёмам больше, как выживальщика, нежели воина. Учил, как двигаться тихо, как слушать туннели, как определить по сквозняку выход. Мальчик ловил каждое слово, и в его глазах понемногу тускнела детская растерянность, сменяясь взрослой сосредоточенностью.

Я ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове путь от Земли Тишины сюда. Каждый поворот, каждую засечку на стене. Мог ли Фаен догадаться? Нет, не мог. Слишком старая, забытая сеть. Отчаяние и страх рисуют самые чудовищные картины. В особые минуты, когда паника накрывала меня, я связывалась с Солником. Ответ был всегда коротким: мы идем.

На третьи сутки ожидания из темноты бокового ответвления донёсся ритм. Три удара каблуком о камень, пауза, два лёгких скользящих шага. Пароль, что я передала Солнику в последнем разговоре, сжатом в несколько слов. Сердце в груди сделало один болезненный удар, а потом замерло. Я вскочила, рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Ливьер уже был на ногах, заслонив собой Калиона. Киллиан бесшумно растворился в тени, его красные глаза вспыхнули в темноте. Калья прижала кулон к груди, её лицо оставалось бледным, но пальцы уже не дрожали.

Из мрака выступила сначала одна фигура. Высокая, подтянутая, в походном плаще, покрытом грязью и солевыми разводами от подземных вод. Шаг был твёрдым, усталым, но без суеты. И даже в этом слабом свете я узнала своего товарища. Солник. За ним, как тени, материализовались остальные. Лиран, его лицо осунулось, но глаза горели знакомым огнём. И другие, что ушли со мной в ту роковую засаду. Их было меньше, чем тогда. Пустоты в их строю звучали немым криком, вспоминая павших друзей. Но они были здесь. Живые. И их глаза, встретившись с моими, читалось лишь одно — выстраданная решимость дойти до конца.

Что-то внутри, невыносимо тугое и холодное, сжимавшее грудь все эти дни, вдруг лопнуло. Это была не радость, ей не было места в этой сырой могиле. Не облегчение, слишком много было уже потеряно. Это было глухое, мощное чувство возвращения. Мои воины. Мои израненные, преданные, но несломленные воины.

Я сделала шаг вперёд к ним, мой голос прозвучал в тишине туннеля тихо, но чётко, без единой трещины:

— Доклад, командир.

Солник остановился в двух шагах. Его взгляд скользнул по моему лицу, и в карих глазах дрогнуло горькое понимание. Он отдал честь жестом королевской гвардии, ударив себя по груди, в области сердца. Он отдал честь принцессе без титула и веса при дворе; командующей, признанной убийцей собственного отца и предательницей фейского народа. Это казалось одновременно анахронизмом и самым важным ритуалом на свете.

— Ваш отряд прибыл без потерь. По пути ничего не было замечено.

— Принято.

Мы вернулись в нашу временную нору — чуть более просторное ответвление, где когда-то, возможно, было хранилище. Тишина сменилась негромким гулом: шёпотом, звуками снимаемых плащей, мягкими ударами по плечам. Соратники Ливьера и прибывшие обменивались взглядами, короткими кивками. Общая беда стёрла формальности. Здесь были просто выжившие.

Именно тогда Солник сделал знак Лирану. Тот кивнул и, обойдя нашу небольшую группу, встал у входа, на стражу. Солник же обернулся к своим гвардейцам.

— Покажите.

Гвардейцы обменялись взглядами. Затем почти синхронно они наклонились и, достав что-то из-за голенищ сапог или из потайных карманов штанин, вытянули на ладони корешки. Неказистые, скрученные, землистого цвета, похожие на высохшие обрезки мандрагоры или женьшеня. Ничего особенного.

— Таэль сказал, что Тишина не воюет, — тихо начал Солник, его глаза были прикованы к одному из таких корешков в его собственной руке. — Но она даёт средства для защиты своего покоя. И для защиты тех, кого она признала частью своего потока.

Он сжал корешок в ладони. Случилось нечто.

Сначала от его сжатого кулака пробежала слабая, зелёная искра. Потом ещё одна. Корешок словно ожил, пошевелился. Из-под пальцев Солника потянулись тонкие, извивающиеся побеги цвета молодой листвы. Они двигались с умной живой грацией, обвивая его запястье, предплечье, скользя под ткань рубашки. Зелёное мерцание усилилось, озаряя его лицо призрачным светом.

У меня перехватило дыхание.

Из-за спины Солника начали подниматься и формироваться очертания. Это не легкие, воздушные крылья, сотканные из света и магии. Это был каркас из переплетённых, прочных, живых ветвей, окутанный вуалью мерцающей, зелёной энергии. Они напоминали скорее крылья древнего лесного духа или дриады, мощные, ветвистые, созданные для порыва бури, для удара, для несокрушимой защиты. Они слегка колебались в такт его дыханию, и от них исходило тихое жужжание — звук самой Земли.

Один за другим остальные гвардейцы повторили жест. Комнату наполнило зелёное сияние. Воздух запах дождём, хвоей и сырой землей — запахом жизни, так контрастирующей с гнилью туннелей. За их спинами поднимались такие же мощные, сколоченные из света и живой древесины, щиты-крылья. Они не были единообразными. У кого-то «перья» были похожи на листья ясеня, у кого-то на хвойные иглы. Но все они дышали древней силой — дикой, корневой.

Ливьер смотрел, не моргая, и в его старых глазах отражалось это зелёное пламя вместе с удивлением, трепетом и смутной надеждой. Киллиан присвистнул сквозь зубы, оценивающе, без тени насмешки, воин внутри него признал достойное оружие. Калион замер, заворожённый.

Солник подошёл ко мне. Он разжал другую ладонь. На ней лежал ещё один чуть более крупный корешок.

— И вот твой, командующий, — проговорил он на выдохе. — Хранитель велел передать, что тот, кто носит в себе шторм, достоин и щита от него.

Я медленно протянула руку. Мои пальцы коснулись шершавой, сухой поверхности. Корешок был холодным и безжизненным, но кожу на ладони будто обожгло волной тепла. Я едва не выронила его. Но инстинкт глубже страха, поэтому пальцы сжали корешок сильнее. Тот в ответ содрогнулся. Он начал пульсировать в моей ладони, как второе, дикое сердце. Из него, прямо сквозь кожу, игнорируя плоть, начали пробиваться тончайшие, светящиеся корни. Они врастали, обвивали мои пальцы, запястье, поползли вверх по руке, под рукав. Ощущение было странным, чужим, но не враждебным. Сама земля, сам лес протягивал свои жилы, предлагая стать частью меня.

Я чувствовала, как тепло и сила растекаются по телу, сгоняя ледяную усталость туннелей. А потом пришло ощущение тяжести. Мощного якоря. Оно росло за моей спиной, формируя нечто огромное, плотное, связанное со мной каждой ниточкой этих светящихся корней. Я не видела, что там, но чувствовала каждую «кость» этого нового каркаса, каждую вибрирующую «перепонку» из чистой энергии. Это ощущалось как дарование чего-то нового. Не красоты или изящества. Силы. Грубой, первозданной, неотделимой от самой жизни. Щита и оружия.

Зелёный свет от моей новой ноши отбрасывал причудливые тени на лицо Солника. В его взгляде я прочитала вопрос и веру. Веру в то, что этот дар — признание. Признание нас, изгоев, преданных, сломленных частью чего-то большего. Частью тишины, которая больше не молчит. Частью земли, которая решила дать отпор.

— Ветви за Вашей спиной, — восхищенно зашептал Солник. — Ветви Гоалины.

Растение, которое растет на благословенной земле. Это и было признание меня, моей цели. Я сжала корешок в ладони крепче. Жжение сменилось ровным потоком тепла. За спиной что-то шевельнулось, отозвавшись на это движение. Я сделала глубокий вдох, впервые за долгие дни наполняя лёгкие ароматом живого леса, а не тлена.

— Что ж, похоже, у нас появились новые крылья. Самое время научиться ими ломать кости врагам.

После возвращения в тайник всё изменилось. Отчаяние и безнадёжность, витавшие в сыром воздухе подземелья, отступили перед жёстким, сфокусированным планом. У нас появились ресурсы: бойцы, оружие и странная сила. Нужно было превратить это в единый механизм.

Мы не могли тренироваться управлять новыми крыльями наверху. Патрули Фаена рыскали повсюду. Наше преимущество было в иллюзии Кальи и в абсолютной тишине. Нам удалось найти заброшенный цистерный зал глубоко под старым кварталом бань — огромное подземное пространство с высокими, сводчатыми потолками, заваленное обломками, но дававшее достаточно места для манёвров.

Калья каждый раз перед началом уходила в себя. Её лицо становилось каменным, пальцы белели на кулоне. Она создавала густой, непроницаемый туман, заполнявший всё пространство зала от пола до самого свода. Снаружи это выглядело как неподвижная стена серой мглы. Внутри же мы видели друг друга смутно, как тени в предрассветный час.

И мы поднимались.

Первые попытки были... унизительными. Мы все были опытными бойцами в воздухе, наши тела помнили каждую микромышцу, каждый взмах, каждый поворот, но эти новые крылья.... они были другими. Они не слушались инстинкта.

Солник первым оторвался от земли. Его крылья-хвои с хрустящим звуком расправились и мощно толкнули воздух. Он взмыл вверх, но траектория была не плавной дугой, а резким, почти вертикальным рывком. Солник врезался в свод, обрушив на себя дождь мелкой каменной крошки, и рухнул вниз, едва успев сгруппироваться.

— Слишком сильно, командующий, — простонал он, потирая плечо. — Они... они как пружины.

Энергия в крыльях была неотфильтрованной. Они не парили. Они били по воздуху, отталкиваясь от него с грубой, первобытной силой. Нам предстояло научиться отталкиваться с точностью и расчётом. Быть не феями, а... катапультами?

Киллиан наблюдал за этим с выражением предельного скепсиса. У него были свои мощные чёрные вороньи крылья — идеально слушавшие его с детства. Он не получил от друидов нового «щита». Таэль, видимо, счёл, что лекарю он не нужен. Киллиан стоял, прислонившись к стене, скрестив руки, и следил за нашими корявыми попытками.

— Серьёзно? — наконец не выдержал он, когда Лиран в пятый раз приложился спиной к полу. — Вы, обладатели величайшего воздушного дара среди смертных, не можете совладать с парой деревяшек?

— Это не деревяшки, — сквозь зубы процедил Солник, с трудом поднимаясь. — Это часть леса. Она не слушается, она... откликается.

— О, как поэтично, — фыркнул Киллиан. — Значит, вам нужно не летать, а уговаривать?

И тут случилось неожиданное. Возможно, его сарказм был искрой. Солник, вместо того чтобы огрызнуться, замер. Он посмотрел на свои крылья, затем на Киллиана, и в его глазах мелькнуло озарение.

— Да, — тихо сказал он. — Уговаривать, но не словами. Действием.

Он снова сосредоточился, но теперь не на том, чтобы заставить крылья взлететь. Солник представил, что хочет оттолкнуть от себя всё пространство зала. Его зелёные крылья дёрнулись, и он рванул вверх — всё ещё резко, всё ещё неловко, но уже не в свод, а в центр помещения, где и замер, тяжело дыша, но удерживая высоту.

— Неплохо, — оценил Киллиан с интересом. — Деревянная птица. А теперь попробуй сделать это ещё раз, но не так, будто ты отталкиваешься от пола. Представь, что тебя вышвыривает из пращи.

Солник послушался. Его следующий рывок был ещё более мощным, но уже не вертикальным, он пронёсся по диагонали через зал, чуть не задев стену, но сумел вовремя сложить крылья и грузно приземлиться.

Тогда Киллиан перешёл от насмешек к инструктажу. Как ни парадоксально, именно он, лекарь и ворон, не отягощённый нашими фейскими предрассудками о полёте, увидел суть. Он не умел обращаться с этой силой сам, но его острый ум мгновенно разложил проблему на части и нашёл решение.

— Вы думаете, как феи, но, как бы неприятно вам ни было это слышать, нужно думать, как вороны, — говорил он, облетая зал. — Вы ждёте плавности. Её тут нет. Есть только взрывная энергия. Вы не летите. Вы прыгаете в воздухе. Отталкиваетесь от невидимой точки. Вам нужно толкать воздух.

Он стал нашим невольным наставником, потому что наши новые крылья оказались по строению похожи на вороньи. Солник, самый способный из нас, стал его основным «подопытным». Киллиан командовал, подначивал, заставлял делать снова и снова: «Сильнее! Резче! Не бойся, что упадёшь, всё равно упадёшь, но сначала добейся скорости!» Солнику от него хорошенько доставалось.

— Ну что, командир, опять в пол? Или уже сдался? — раздавался его язвительный голос. — Я тут дышу ровно, а ты, элитный фейский гвардеец, пыхтишь как грузный осел. Неловко выходит.