— Твоя задача номер один — выжить. И запомнить всё. Каждое лицо предателя. Каждую причиненную обиду. Каждую каплю пролитой крови. Потом, когда придет время, ты всё это вспомнишь. А пока — ты учишься, — я повернула его к Ливьеру. — Слушаешь его. Он научит тебя, как выживать, когда весь мир против тебя. Это приказ, Калион. Приказ командующего наследному принцу.

В его глазах мелькнуло обидная искра протеста, тут же задавленная холодной логикой моих слов. Он снова кивнул, уже собраннее. Из испуганного ребенка на миг проглянул будущий правитель, усвоивший первый и самый страшный урок: чувства — роскошь, которую нельзя себе позволить, когда на кону стоит трон.

Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в эти знакомые и при этом такие чужие глаза.

— У Дакара был кристалл переноса. Он отдал его мне. Дакар спас меня, но сам он остался там.

Я ждала взрыва. Проклятий. Ярости. Но ничего этого не последовало. Его лицо не исказилось гримасой горя. Оно застыло. Стало твёрдым, непроницаемым, как ледяная маска. В его глазах лишь сузились зрачки, словно он что-то быстро-быстро вычислял.

— Он не мертв, — произнёс Киллиан ровным тоном. — Если бы он умер его призрак к этому времени нашел бы меня, чтобы сказать какую-нибудь очередную чушь. Я думаю, Дакар всё ещё во дворце.

Мои собственные мысли, утонувшие в вихре событий, на миг замерли. Я не подумала об этом. О даре воронов, об их странной связи со смертью и друг с другом.

— В плену, — продолжил Киллиан. — Фаен не дурак. Дакар знает слишком много о слабостях воронов. И о нас. Он — кладезь информации. Его будут тщательно допрашивать, пытаясь выжать всё. Пока что у нас есть время.

В сердце шевельнулась надежда. Может быть, всё именно так? Дакар жив и ждёт меня?

Выкинь из головы свои чувства, Мит. Думай.

Слова Киллиана логичны. Дакар — наш шанс и наше оружие, даже в плену. Пока он жив, у нас есть козырь. Фаен будет его беречь. Дакар был важен и нам, и ему. Игра за его жизнь и знания только начиналась.

— Значит, мы действуем с учетом этого, — сказала я, переводя дух и обращаясь уже ко всем. — У нас есть время, но его мало, — я обвела взглядом комнату: испуганного, но собранного Калиона; Калью, наконец отобравшую свой кулон и сжимающую его в белых пальцах; Ливьера, чье лицо выражало молчаливое одобрение. — Наша первая цель — наши феи. Гвардейцы в землях друидов. И те, кого Фаен сейчас хватает по всему городу.

— Напасть на городскую темницу? — скептически хмыкнул один из стражей.

— Нет, — я позволила себе безрадостную улыбку. — Фаен, подавляя бунты, будет проводить массовые аресты. Темницы переполнены. Значит, будут конвои. Много конвоев. Из городских участков в главную темницу во дворце. Нам не нужна скрытность. Нам нужен хаос. И наглость.

План складывался в голове сам, образуясь из отчаяния и ярости.

— Мы используем официальность против них самих, — я посмотрела на помощников Ливьера. — У вас есть связи в городской страже? Кто-то, кто знает расписания, маршруты?

Один из них кивнул.

— Мой племянник в отряде, что как раз конвоирует арестантов с восточной заставы.

— Прекрасно. Мы узнаем маршрут и время следующего конвоя, когда бунтующих будут вести именно во дворец.

Я повернулась к Калье. В её глазах понемногу появлялось осознание.

— Твоя иллюзия нужна нам для одного блистательного короткого обмана на улице. Мы подменим конвой, — я указала на себя, Киллиана, на двух самых крепких стражей Ливьера. — Мы дождемся возвращения моих гвардейцев из Земли Тишины. Подготовимся. После встретим настоящий конвой в условленном узком переулке, а затем меняемся с ними местами. Мы притворимся конвоирами и арестантами, двинемся в сердце дворца, прямо под носом у Фаена.

В комнате повисло напряженное молчание.

— Это безумие, — наконец сказал один из стражей. — Если маскировка хоть на секунду сорвется...

—...мы окажемся в ловушке в центре враждебного дворца, — закончила я за него. — Но нам не привыкать. Мы уже там были. На этот раз мы войдем не тайком, а с парадного входа. Под их собственными знаменами. — Я посмотрела на Киллиана. — Возражения?

Он пожал плечами, и в этом движении была вся решимость его расы.

— Притворятся феем не так весело, как невидимкой, но тоже сойдет.

— Тогда готовимся, — сказала я, чувствуя, как тяжелая уверенность наполняет меня, вытесняя остатки дрожи и сомнений. — Мы заберем наших, а заодно устроим хаос прямо в пасти у волка, чтобы он понял: в его стенах его дома уже бьется сердце шторма.

— Дакара наверняка держат не в общей темнице. Боюсь, обычному конвоиру к нему не попасть. Да и черт знает где он вообще, — устало высказал свои опасения Киллиан.

— Зато знают призраки. Я с ними наладила связь, а ты, в свою очередь, будешь моими глазами и поведаешь нас за ними.

— Наладила связь? — удивился Киллиан, выгнув тёмную бровь. — Ты умом тронуться успела?

— Отчасти. Перед проникновением нам нужно запастись оружием. Я встречусь со старым оружейником, добуду нам мечи, которые вырежут сердца предателей. Мы хорошо подготовимся к бунту внутри двора.

— Ты снова уйдешь? — испуганно пролепетал Калион, глядя своими большими глазами, так похожими на мамины.

— Ненадолго. Обещаю.

Собирались молча. Речи были уже произнесены, планы намечены. Теперь нужны были сталь и тишина. Калья, бледная, но собранная, сжала в руке кулон. Киллиан стоял у дальней стены, скрестив руки. Его тяжелый взгляд был прикован к ней, пытаясь запечатать в защитный кокон.

— Путь до старых доков долгий, — сказал Ливьер, проверяя завязки на своем потертом плаще. — Через полгорода. Везде патрули. Нужно быть осторожными.

— Как и всегда.

Пальцы Кальи побелели на эльфийском артефакте. Она сосредоточилась, и мерцание, похожее на волнение горячего воздуха, поползло от кулона, обволакивая сначала её, потом меня и Ливьера. Мир вокруг не изменился, но я почувствовала легкое головокружение, словно реальность натянулась тонкой, дрожащей плёнкой между нами и всем остальным.

Мы уже были у двери, когда раздался натянутый голос Киллиана:

— Мит.

Я обернулась. Киллиан не сдвинулся с места. Его красные глаза горели в полумраке.

— Берегите себя. Кто знает, не ждёт ли старый ястреб не только вас, — он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул к Калье. — Кто знает.

В этих словах был его невысказанный страх за ту, что стала в этой аду его невольным якорем. Калья встретила взгляд ворона, и на миг в её глазах, полных пепла, дрогнула искорка и благодарности. Она молча кивнула.

Мы выскользнули в зловонный переулок. Иллюзия работала. Груда бочек, служившая дверью, сдвинулась сама по себе для глаз постороннего. Мы стали призраками в собственном городе. Дорога к докам была дорогой через ад, вывернутый наизнанку. Мы шли по их изнанке мощеных улиц — по проходным дворам, где плакали дети и тревожно перешёптывались женщины; по узким служебным проходам между высокими стенами, где пахло отчаянием. А рядом, за стенами, бушевал город. Сначала доносился только гул. Низкий, зловещий, как рёв раненого зверя. Потом присоединились крики: яростные, разорванные на тысячи голосов. «Убийцы!», «Где король?!», «Долой предателей!».

Когда мы вынырнули на окраину одной из больших площадей, прижавшись к арке заброшенной галереи, я замерла. Площадь, где когда-то торговали цветами и пели менестрели, была морем голов: простые горожане, ремесленники, служанки, торговцы. Их лица были искажены слепой, кипящей яростью. Они швыряли в ряды гвардейцев Фаена всё, что попадало под руку: камни с мостовой, гнилые овощи из телег, обломки разбитых лавочек. Огоньки магии вспыхивали в толпе, обжигая доспехи гвардейцев. Те, дисциплинированные и жестокие, отбивались щитами, строя стену. Но их было мало. И они отступали. Шаг за шагом, под градом народного гнева.

Я видела лица в толпе. Старуху, которая рвала на себе седые волосы, выкрикивая проклятия. Молодого парня с окровавленным лбом, замахивающегося железным прутом. Девушку, прижимающую к груди плачущего ребёнка, и кричащую так, что, казалось, порвутся голосовые связки. Они услышали Голос сердцем. Он разбудил в них гнев на убийц короля и ярость на эту новую, чужеродную власть, что пришла с подлым ударом в спину. Они боролись за своё право дышать без оглядки, за право не бояться стука в дверь ночью. Моя правда стала их знаменем, превратившись в цунами.

— Народ беснуется, — глухо произнёс Ливьер рядом.

Он видел то же, что и я: эту ярость можно было обратить против врага, но её же можно было и утопить в крови. Фаен и Герций не станет церемониться. Они пришлют карателей.

— Идём, — прошептала я, отвернувшись.

Картина горела на сетчатке. Это была сила. Дикая, страшная, неудержимая. Наша задача была теперь её направить прежде, чем она сожжёт всё дотла, включая себя.

Мы шли дальше, обходя очаги бунта, как корабль обходит подводные рифы. Воздух был горьким от дыма горящих ставень. Где-то близко звякнуло стекло, и послышались торжествующие крики — толпа ворвалась в лавку поставщика двора, того, что открыто поддерживал Герция. Хаос пожирал город, улица за улицей.

Старые доки лежали за пределами этого безумия, в тихой, заброшенной смерти. Когда-то здесь кипела жизнь: скрипели лебёдки, стучали молотки, пахло свежей смолой и морской солью. Теперь от былого величия остались лишь скелеты: полузатопленные, прогнившие остовы барж, вросшие в илистый берег. Воздух пах тиной, ржавым железом и беспросветным забвением. Ливьер вёл нас к самой большой из барж, почти полностью ушедшей под откос. Её корпус, когда-то тёмно-синий, теперь был покрыт бурыми подтёками ржавчины и плесени. На корме, едва читаясь, виднелось стёршееся имя — «Утренняя Заря». Иронично.

В борту зиял широкий пролом, затянутый изнутри грубым, промасленным брезентом. Это и был вход. Никакой охраны. Только тишина, нарушаемая скрипом старого дерева на воде да криком одинокой чайки. Ливьер откинул брезент, и мы вошли внутрь.

Контраст был поразительным. Снаружи — гниль и запустение. Внутри — царство огня, металла и жёсткого порядка. Пространство трюма было преобразовано. Гигантский горн, сложенный из огнеупорного кирпича, спал, но от него ещё веяло сдержанным жаром. Над наковальнями разного размера висели щипцы, молоты, пробойники, каждый на своём месте, вычищенные до блеска. Стеллажи, сколоченные из добротного дерева, ломились от заготовок: полос металла, прутьев, свернутых кольчужных колец. В воздухе витала знакомая, густая смесь запахов: раскаленного угля, оливкового масла для закалки, старого дерева и пота.

В центре спиной к нам, стоял Гарлин, прозванный Ржавым Ястребом. Он был невысок, но широк в плечах, с руками, которые даже в покое казались согнутыми для удара молота. Его волосы, когда-то наверное тёмные, теперь были цвета пепла и ржавчины, стянуты в небрежный хвост. Он был одет в грубый кожаный фартук, испещрённый ожогами и следами искр, а за спиной были полупрозрачные крылья с голубыми прожилками. В мощных жилистых руках он с невозмутимой сосредоточенностью полировал узкий клинок, ещё не имеющий рукояти. Каждое движение было выверено, экономно, наполнено хищной силой.

— Качественная иллюзия, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был низким, скрипучим, — но воздух в кузнице двигается по-своему. Ты нарушаешь его течение.

Калья вздрогнула. Иллюзия дрогнула и рассеялась, словно дым. Мы предстали перед ним.

Гарлин медленно, не торопясь, положил клинок на войлочную подушку и наконец повернулся. Его лицо было полностью соответствовало прозвищу. Округлые скулы, нос с горбинкой, будто сломанной в давней драке, и глаза цвета старой, выгоревшей на солнце стали. В них была всевидящая, усталая проницательность. Он окинул нас взглядом, задержавшись на моём лице. Взгляд был таким же оценивающим, как если бы мы были партией сырья.

— Ливьер, я думал, тебя уже сдали собакам, — бросил он сухо.

— Сдали, но собаки оказались не очень голодными. Привёл тебе гостей, — парировал старик.

— Вижу, — Ржавый Ястреб сделал шаг ко мне. От него пахло металлом и едкой, травильной кислотой. — Знакомое лицо. Без крыльев, правда. Принцесса, что разбудила народ, чтобы его же и положили на плаху. Красиво.

Его прямые, безжалостные слова были по моим оголенным нервам.

— Он проснулся от правды, — сказала я, выдерживая его взгляд. — От удара ножа в спину своего короля. Я лишь назвала имя того, кто этот нож держал.

— И что? — Гарлин скрестил руки на груди. — Ты пришла за мечами, чтобы довершить начатое? У меня есть сталь, но я не торгую смертью для дураков.

— Я пришла не за мечами для толпы, — отрезала я. — А за клинками для древоточца. Огня и ярости на улицах предостаточно, но ими не сокрушить каменную кладку цитадели. Ими не добраться до сердца червя, что свернулся в её самом глубоком склепе, прикрывшись стенами и чужими спинами.

Гарлин медленно приподнял бровь.

— Продолжай.

— Ты знаешь, как устроена броня, — сказала я, делая шаг к его стеллажам, проводя рукой по холодной полосе закаленной стали. — Ты видишь слабину в клёпке, уязвимость в сплаве. Враги, которые захватили мой дом, они как старая, тяжёлая крепостная дверь. Прочная на вид, но древесина под ней гниёт. Замок ржавеет. Ты знаешь, где стучать молотком, чтобы сорвать петлю. Они боятся своего же народа. Боятся: что их гвардейцы усомнятся, что вороны доберутся до них, что эльфы помогут им в этом. Они заперлись в своей крепости, пытаясь править через страх, — я повернулась к нему лицом. — Мне нужны не тараны, чтобы бить в эту дверь. Мне нужны отмычки, шило и тонкий тесак, чтобы вскрыть её тихо. Найти трещину в дубе. Поддеть ржавую петлю. Вонзить лезвие в гнилое место замка. Чтобы с одного точного удара вся их показная твердыня распахнулась настежь, обнажив гнилое нутро.

Я подошла к его наковальне, положила ладонь на холодное железо.

— Я не прошу тебя ковать для восстания. Я прошу тебя выковать инструмент для взлома. Оружие для тех, кто пройдёт сквозь страх прямо в самое сердце крепости. Для тех, кто ударит по одному шарниру, по одной заклёпке, но так, чтобы от этого рухнула вся дверь.

В кузнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в остывающем горне. Гарлин смотрел на меня своими стальными глазами, и я заметила, как в них что-то изменилось. Исчезла насмешка. Появился расчёт. Интерес мастера к сложной задаче.

— Ты говоришь, как проходчик укреплений, а не как мстительная принцесса. Но одного слова мало. У меня нет причин верить, что твой план — не просто другая форма самоубийства, — проговорил он задумчиво.

— У тебя есть причина, — тихо сказал Ливьер. — Она принесла тебе знак. Тот, что ты просил передать.

Я достала боек из-за пазухи и протянула фею. Он взял его, не глядя, пальцы привычно ощупали холодный металл, нащупали гравировку. Только тогда он взглянул на него, на сломанное крыло в колючей проволоке. Его лицо осталось непроницаемым, но в уголках глаз собрались глубокие морщины.

— Это не просто знак, — сказал он. — Это весть. Сломанные, но не сдавшиеся. — Он бросил боёк обратно на наковальню, где тот звякнул, как похоронный колокольчик. — Предположим, я выкую тебе твои «отмычки». Что дальше? Как ты найдёшь эту «ржавую петлю» в броне Фаена?

Я обменялась взглядом с Ливьером. Потом посмотрела на Калью, которая слушала, затаив дыхание, и чей кулон тускло светился в полумраке.

— Мы уже нашли одну трещину, — сказала я. — И мы знаем, где искать другую. Но для этого нам нужно быть остриём лома. Ты дашь нам сталь, а мы найдем, куда её подсунуть.

Фей долго смотрел на меня. Потом резко кивнул, повернулся к горну и с силой дёрнул за цепь мехов. Угли вспыхнули алым светом, озарив его суровое, решительное лицо.

— Хорошо, принцесса-взломщица, покажи мне, каким должен быть твой ломик. Расскажи, сколько их нужно. И для кого. Будем ковать. Но помни — я кую оружие, а как его использовать это уже твоя головная боль и ответственность. За каждый клинок, что выйдет отсюда.