ГЛАВА 3

Тьма отступала неспешно, как отливает боль от глубочайшей раны, сначала острыми всполохами, потом всеобъемлющей тяжестью. Калья пришла в себя от жгучего запаха дыма, въевшегося в дерево. Он висел в воздухе густой плёнкой, смешиваясь с ароматом сырого камня и сухих трав, разложенных где-то в углу для спасения от моли.

Первым делом она почувствовала не физическую боль, хотя всё тело ныло, словно её протащили по булыжникам. Это была боль внутренняя, знакомая, в месте, где раньше был тёплый узелок чувств, завязанный на Лили. Сейчас там зияла холодная и бездонная пустота. Смерть сестры была фактом, вбитым в сознание словами Мит. Но сейчас, в тишине пробуждения, этот факт обрёл свой истинный, чудовищный вес. Лили не было. Никогда больше не будет её смеха, запаха её волос, её панической хватки за руку в темноте. Всё, что осталось, — тихий ледяной ветер, гуляющий по опустевшей комнате души.

Калья лежала на грубой шерстяной подстилке, укрытая тонким выстиранным до серости одеялом. Свет просачивался откуда-то сверху, судя по всему, из узкой решётки. Подвал. Или очень глубокая кладовая. Она медленно приподнялась на локте, и мир закачался. Голова гудела странным гулом — эхом того Голоса. Он пробился к ней даже сквозь беспамятство, оставив в ушах смыслы, выжженные клеймом. Каждое слово упало в пустоту внутри, словно раскалённый уголёк, шипя и не находя сырости, чтобы погаснуть.

В противоположном углу помещения на такой же подстилке лежал Киллиан. Его красные глаза были широко открыты и пристально смотрели в чёрное пятно потолка. В них горел гнев. Он лежал неподвижно, каждый мускул на его обнаженных до пояса руках был напряжён. Крылья были слегка раскинуты, перья взъерошены, словно ворон только что приземлился после стремительного полёта. Ворон дышал ровно, но с каким-то свистящим звуком, будто воздух обжигал ему лёгкие.

Киллиан услышал её движение. Его голова повернулась с такой резкостью, что хрустнула шея. Взгляд, полный ледяной ярости, упал на неё.

— Наконец-то очнулась, — произнёс он низким, хриплым голосом. — Прекрасный способ у фей выразить благодарность. Оглушить и кинуть в вонючую нору.

Гнев Киллиана был глубоким, опасным.

— Они не дождались, — выдохнул Киллиан, и в этих словах звучало сокрушительное личное оскорбление, смешанное с леденящим душу беспокойством. — Не дождались ни Дакара, ни её. Бросили нас здесь, как ненужный хлам, и смылись. Чёртовы феи с их слепой исполнительностью.

Для Киллиана это было нарушение клятвы. Его брат остался там, в аду дворца, с этой исступленной феей, а того, кто поклялся быть щитом брата до конца, нейтрализовали и упрятали непонятно куда. Он был не просто зол. Каждое мгновение в этой сырой темноте грызла его одна и та же навязчивая и невыносимая мысль: «А что, если они не вышли? Что, если Дакар в плену у уродов?»

Калья не нашла сил ответить. Она лишь опустила глаза, её пальцы бессознательно вцепились в грубую ткань одеяла. Что она могла сказать? Его ярость была понятна, но её собственная боль была иной — всепоглощающей, не оставлявшей места даже для такого сильного, направленного чувства. На своей шее она не заметила мамин кулон. Забрали, чтобы не делала глупостей.

Её молчание, казалось, лишь подлило масла в огонь. Киллиан резко сел, и его крылья с сильным шуршанием расправились, ударившись о низкие каменные стены.

— Идиллическая картина, — прошипел он, оглядывая их убежище. — Принцесса черт знает где, барышня в депрессии, и я, ворон, в роли няньки. Пока там — он махнул рукой к потолку, за которым был город, дворец, война, — режут глотки и решают судьбы. А мы в этой мышеловке.

— Перестань, — тихо сказала Калья. Её собственный голос прозвучал плоским и безжизненным.

— Перестань? — Киллиан фыркнул в уродливом подобии смеха. — Что мне делать, красотка? Плакать? Или лучше придумать план, как выбраться отсюда и надрать задницы тем идиотам, которые решили, что мы — хрупкие вазочки, нуждающиеся в опеке? А после идти искать моего брата, пока не стало окончательно поздно?

Он встал. В тесном помещении его фигура казалась гигантской, заполняющей собой всё пространство. Тени от его крыльев заплясали на стенах, превращаясь в тревожных, рваных птиц. Его беспокойство было физическим, оно вибрировало в воздухе, заставляя пыль на полу колыхаться.

— Где принц? — спросил ворон, смотря по сторонам. В его вопросе сквозила тщательно скрываемая паника. — Куда его уволокли, пока мы были без сознания?

Именно тогда они оба заметили Калиона. Мальчик сидел в дальнем тёмном углу, куда не доставал тусклый свет от решетки. Он подтянул колени к подбородку и обхватил их руками. Его ещё не возмужавшие крылышки с перламутровым отливом были плотно прижаты к спине. Он не плакал, но всё его существо было сжато в один тугой узел ожидания и боли. Лицо было бледным, осунувшимся, а широко раскрытые глаза смотрели сквозь стену, откуда донёсся Голос.

Киллиан замер. Гнев в его глазах смешался с облегчением, что мальчик хотя бы тут. Он отвернулся и с тяжестью выдохнул, снова давая волю своему главному страху.

— Великолепно. По крайней мере за принцем присмотрели. А вот за тем, кто мог бы быть настоящей помощью в этой дыре... — он ударил кулаком по стене так, что с потолка посыпалась мелкая каменная крошка.

Калья, превозмогая тяжесть в каждом суставе, поднялась и сделала шаг к Калиону. Её ноги подкосились, и она едва не упала, ухватившись за холодную стену. Подойдя ближе, она встретила его взгляд. В глазах мальчика горел чистый огонь, который она видела лишь в глазах Мит, когда та говорила о мести.

— Калион... — тихо позвала фея.

— Фаен и Герций, — отчеканил он твёрдым голосом. — Мит сказала, что они убили отца.

В этих словах была неопровержимая истина, принятая всем его существом. Сестра всегда говорила правду. Даже когда эта правда была горькой. Даже когда она ранила. Мит могла молчать, могла скрывать, но если уж говорила, то за её словами стояла выстраданная и выверенная реальность. Теперь эта реальность была такова: его отец убит и имена убийц были названы. Тело Калиона содрогнулось от сдерживаемой ярости — слишком взрослой для его лет. Ярости, которая искала выход, но натыкалась на собственную беспомощность. Он был принцем, запертым в неизвестном месте, пока предатели сидели на троне его отца.

— Мит призывала всех бороться, — прошептал он. В шёпоте слышался стук его сердца, готового разорваться. — А мы здесь спрятаны, как вещи.

Его боль была не парализующей пустотой, как у Кальи, и не слепой яростью, как у Киллиана. Его боль была болью оскорблённого долга, презренной беспомощности. Он знал врага. Верил сестре. И не мог ничего сделать.

Девушка опустилась рядом с ним, не решаясь обнять.

— Сестра спасла тебя, Калион, — сказала она. — Вытащила тебя из самой пасти зверя, чтобы ты жил.

— Для чего? — в его глазах стояли слёзы от злости. — Чтобы сидеть и ждать, пока она одна будет бороться? Пока её убьют, как отца? Я должен быть там! Я должен — его голос сорвался, и принц с силой ударил кулаком по холодному камню пола, потом ещё раз, пока на костяшках не выступила кровь.

Киллиан, наблюдавший за этой сценой, на мгновение перестал дышать. Он видел этот огонь. Знакомый огонь. Тот, что горел в глазах его брата, когда тот решился на немыслимое. Гнев и беспокойство в нём внезапно схлынули, уступив место горькой правде. Вот оно. Готовность рваться в бой, невзирая ни на что. Именно это и привело Дакара к беде. Именно это могло погубить мальчишку. Он опустился на корточки перед Калионом, блокируя его руку перед следующим ударом.

— Эй, — голос Киллиана потерял металлический лязг, став просто грубым, усталым. — Ты так разобьешь себе костяшки и тогда точно никуда не пойдёшь. Думаешь, я не рвусь туда? Думаешь, мне не мерещится каждый миг, что мой брат уже лежит в луже собственной крови из-за того же фанатизма, как у твоей сестрицы? Нас вырубили не для того, чтобы нам было обидно. Нас спрятали, потому что мы были обузой. Беснующейся, непредсказуемой обузой. Пока мы тут ломаем кулаки о камни, они, может, уже мертвы. Или, надеюсь, выжили, потому что им не пришлось оглядываться на нас.

Его жёсткие и беспощадные слова повисли в воздухе. Калион замер, его ярость наткнулась на эту логику. Он смотрел в непривычно красные глаза этого существа, искал там слабину, страх, но видел лишь такую же сжатую в кулак волю, обёрнутую в колючую проволоку цинизма.

— Что делать? — спросил Калион.

Киллиан выдохнул, оглядев девушку с глазами полными пепла, мальчика с глазами полными огня, и своё отражение в тёмной луже на полу — ворона, запертого в клетке, пока его самое близкое существо, возможно, уже было с мечом в сердце.

— Сначала, — сказал он с холодной рассудительностью, которая была его единственной защитой от нарастающей паники, — нужно узнать, где «здесь». Кто нас стережёт за дверью. И есть ли у нас кроме этих четырёх стен, хоть одна работающая щель наружу. Потом решим. Если они живы, то решим как их найти, не угробив себя и не наступив на те же грабли. Если мертвы — он сделал паузу, его челюсть напряглась, — тогда решим, кому и как будем драть задницы. Всё по порядку. Понял, принц?

Калион медленно кивнул. Огонь в его глазах приобрёл фокус. Ярость начала превращаться в решимость. Он вытер окровавленный кулак о штанину и поднялся. Калион был юным принцем, узнавшим имена убийц своего короля, и теперь его долг был ясен: выжить, найти сестру и... отомстить.

***

Мит

Путь от руин храма Зари к тайной норе в городе был подобен прогулке по кишкам спящего зверя. Мы просачивались по стекающим дождевым канавам, скрытым под каменными плитами рынка. По узким просветам между глухими стенами амбаров в портовом квартале, где воздух густо пах рыбой и дегтем. По крышам низких мастерских, где наши тени сливались с клубящимся дымом из печных труб.

Ливьер вел безошибочно, как старый барс, помнящий каждую тропу в своих владениях. Каждый его жест: прижатая к губам ладонь, резкий взгляд, останавливающий меня на каждом повороте в переулок, говорил о смертельной игре, в которую мы играли. Наверху, в просветах между строениями, мелькали патрули. Гвардейцы Фаена. Их маневры в воздухе были стремительными, они вынюхивали, скользили тенями на фоне багровеющего заката.

Сам город изменился до неузнаваемости. Дома, некогда увитые плющом и цветущими лианами, теперь щетинились пустыми глазницами окон. Фонари, что прежде горели теплым золотом, теперь либо не горели вовсе, либо давали болезненный синеватый свет, от которого тени становились длиннее и острее. Повсюду чувствовался запах страха. Он пропитал дерево балок, камень мостовых, воду в фонтанах. Даже ветер, казалось, мялся на пороге и сворачивался, не решаясь гулять по площадям, где прежде играли дети. Моя родная столица, прежде веселая, звонкая превратилась в огромную ловушку.

Сердце било глухими ударами о ребра, выстукивая один и тот же вопрос: в порядке ли они? Мысли о том, что я оставила их на попечение чужих, пусть и верных, существ, о том, что они могли проснуться в этом аду одни с Голосом войны в ушах тяготили меня.

Когда я связалась с Солником, его голос был полным решимости вернуться. Встать со мной плечом к плечу и сражаться за Элегорию.

— Мы выдвигаемся сейчас же, — проговорил он сухо. — Я хочу сам взглянуть в глаза тем, кто предал своего короля и командующего.

Мне нечем было ему возразить. Я рассказала о туннелях и засечках на стенах, по которым можно было выйти в южный квартал. Надеюсь, к их возвращению мы сможем убедить оружейника поддержать нас.

Тайник, где спрятали ребят, оказался в туннелях под старой кладовой с дверью, замаскированной под груду гниющих бочек в тупиковом переулке за кожевенными мастерскими. Воздух здесь был таким едким, что слезились глаза. В кладовой был подвал с железным лазом. Ливьер постучал по нему сложным ритмом: три долгих, два коротких, пауза, один резкий. Изнутри послышалась ответная дробь. Старик кивнул, и люк бесшумно отъехал в сторону, впуская нас в темноту, пахнущую сыростью. Свет внутри был тусклым, потому что он исходил из всего нескольких коптящих светляков в железных клетках. Этого света хватило, чтобы увидеть картину настолько абсурдную, что на миг я забыла о войне, убийстве и боли.

Посреди подвальной каморки, на грубых подстилках, бушевала маленькая буря. Высокий сухопарый фей с лицом, испещренным шрамами, отчаянно пытался прижать к полу корчащегося, шипящего Киллиана. Ворон извивался всем телом, как пойманная змея, его крылья хлестали по стенам и лицу фея, а из горла вырывались нечленоразделенные, хриплые звуки ярости. Рядом с ними метался Калион. Мой маленький, изящный брат вцепился в руку другого фея-стража и кусал его за запястье, пытаясь высвободить захват, в то время как тот, красный от напряжения, бормотал: «Успокойся, принц, ради света!» В углу, у дальней стены, разворачивалась третья сцена. Калья с лихорадочным блеском в глазах пыталась вырвать из рук третьего помощника Ливьера свой кулон. Тот же, в свою очередь, с испуганным и решительным видом, удерживал его за спиной, приговаривая: «Сестрица, не надо, это же твоя сила, не разбивай!»

Это был фарс. Трагический, нелепый, пронизанный таким отчаянием, что оно вывернулось наружу почти комической суетой. Три сломанных существа, объятые каждая своей бурей: яростью, ужасом, горем, и трое верных слуг, пытающихся удержать их от саморазрушения самыми примитивными способами. Я просто стояла на пороге, не в силах пошевелиться, наблюдая, как мой мир королевских заговоров, предстоящих битв съежился до размеров этой вонючей конуры и свелся к попытке усмирить истерику.

Потом дверь скрипнула громче. Все замерли. Шесть пар глаз уставились на нас. На Ливьера, чье лицо выражало леденящее спокойствие, и на меня — с лицом, на котором, наверное, застыла вся боль и усталость последних суток.

Первым пришел в себя Калион. Его широкие, полные слез и гнева глаза встретились с моими. Он отпустил руку стража, оттолкнулся от него и рванулся ко мне.

— Сестренка!

Он врезался в меня с такой силой, что я отшатнулась, и Ливьер едва успел поддержать меня за локоть. Маленькие цепкие руки впились в мою спину, лицо уткнулось в окровавленную ткань на моей груди. Вся его хрупкая фигурка билась в мелкой, неудержимой дрожи. В этом объятии был животный, детский ужас и облегчение.

Я обняла его, вложив в объятия свою любовь, переживания за его жизнь, тоску по нему. Перед собой я увидела не его. Я увидела себя. Такую же потерянную, прижавшуюся к отцу в первое утро после того, как я проснулась без крыльев. Ту, которой нужна была скала, опора, а не слезы и жалость. Я буду для Калиона опорой.

Отстранила брата, крепко взяв за плечи, заставила поднять на меня лицо.

— Слушай, — мой голос прозвучал не так, как ожидала. Не сломано, не устало. Твердо. — Ты — наследник престола Элегории. Пока я жива, пока ты жив, мы всё вернём и добьемся справедливости. Веришь мне?

Он быстро, судорожно кивнул, вытирая нос тыльной стороной ладони.

— Твоя задача номер один — выжить. И запомнить всё. Каждое лицо предателя. Каждую причиненную обиду. Каждую каплю пролитой крови. Потом, когда придет время, ты всё это вспомнишь. А пока — ты учишься, — я повернула его к Ливьеру. — Слушаешь его. Он научит тебя, как выживать, когда весь мир против тебя. Это приказ, Калион. Приказ командующего наследному принцу.