— Жалеешь, что оставили там ворона? Его знания о противнике сейчас дороже дюжины воинов.

Гнев вспыхнул во мгновение ока — яркий, жгучий, как выплеск моей прежней магии.

— Он не был «оставлен»! — прошипела я, обернувшись к нему. — Он сделал выбор! Он толкнул меня в этот чёртов портал! Он — голос сорвался. Я закусила губу, заставила себя выдохнуть. — Он знал, что делает.

Ливьер лишь хмыкнул, продолжая неотрывно смотреть на реку. Спор был исчерпан. Его слова сделали своё дело. Семя было брошено. Оно проросло позже, когда Ливьер бесшумно поднялся и растворился в сером полумраке, чтобы проверить территорию. Оставив меня наедине с хаосом в душе и леденящим холодом сырого камня под спиной.

Если бы Дакар выжил

Мысль прокралась тихой крадущейся тенью, предательской по своей сладости. Он знал Габриэлу, все её слабости, страхи, тупую, фанатичную логику. Он понимал, как мыслят вороны — эту невыносимую смесь отчаяния, ожесточения и чёрной одержимости. Он видел то, что скрыто: призраков в камнях, потаённые ходы в самой ткани реальности. Он был умен. Не просто хитер и изворотлив, а по-настоящему умен. Он всегда видел связи, узлы, причины и следствия там, где другие видели лишь вихрь событий.

В самые безнадёжные моменты отпускал какую-нибудь идиотскую реплику, от которой у меня на миг в груди вспыхивала искорка облегчения. Странно, но он умел меня успокоить. Напомнить, что не всё в мире — мрак и страдание. Есть смех, желания, простые вещи, которые прекрасны. Я не знала, что на самом деле творится в его голове, но чем дольше находилась рядом с ним, тем больше забывала своё обещания отомстить ему. Считается ли это предательством себя?

Вспомнила тепло его тела в тесной хижине друидов, когда он просто делил со мной пространство, ограждая своим молчаливым присутствием от холода и набегающих кошмаров. Стал стеной, за которой я могла спрятаться. Вместе с тем в каждом его взгляде, жесте была такая странная нежность, которую я, по всем законам разума, не должна была чувствовать, но всё равно чувствовала. Всей своей израненной сутью.

Я скучала.

Признание этого ударило ножом в сердце. Я скучала по тому невыносимому, странному и единственному существу во всём мироздании, которое понимало невысказанную цену моей боли. Потому что само заплатило за неё сполна — своей кровью, крыльями и душой. Это была слабость. Опасная, смертоносная слабость. Надежда — чистый яд для того, кто должен вести других на смерть. Это чувство было самым неправильным, самым невозможным из всего, что я когда-либо испытывала.

Я выдохнула это маленькое предательское облачко тоски в утренний туман и сжала кулаки до хруста. Не позволю этому отравить меня. Должна не позволить. Если ещё не поздно.

На воде, точно из самой толщи серого тумана, проступила чёрная точка. Лодка. В ней, сгорбившись, сидел седой старик с лицом, изборождённым морщинами. Его пустые глазницы были обращены в никуда, а в твёрдых и узловатых руках он держал удочку. За его согнутой спиной беспомощно волочились два дряхлых и на вид совершенно бесполезных крылышка.

Время для слабостей, тоски и предательских мыслей кончилось.

Туман над рекой Стов был живым существом. Он лизал сырые камни развалин, заползал в рукава, лепил к лицу холодные ладони. В его слепоте каждый звук обретал объем. Скрип уключины. Тихий плеск воды, рассекаемой форштевнем. Тяжелое дыхание старика, втягивающего в себя утреннюю сырость. Слепой рыбак выплывал из самой ткани забвения.

Я не шевельнулась, вжимаясь спиной в шершавый камень стены мельницы. Ливьер, превратившийся в статую из тени и напряжения, стоял в трех шагах, его рука лежала на рукояти короткого меча. Ритуал был прост и смертельно опасен. Пароль или клинок. Доверие или петля, которая затягивалась на горле всего королевства.

Лодка мягко ткнулась в топкий берег прямо перед нами. Старик воткнул шест в ил, повернул к нам лицо с кожей, похожей на засохшую кору, и пустыми, запавшими глазницами, в которых застыла вся немота этого места.

— Рассвет холоден, а вода спит, — сказал Ливьер низким и ровным голосом без узнаваемых интонаций.

Слепец медленно кивнул.

— Спят и рыбы, но черви в иле — бодрствуют. Ждут крючка.

Пароль, смысл которого знали лишь те, кому доверяло прошлое. Ливьер сделал шаг вперед, я последовала, все еще оставаясь в тени.

— Мне нужны слухи не о рыбе, — проговорил Ливьер, опускаясь на корточки, чтобы быть на уровне сидящего в лодке старика. — Мне нужны имена тех, кто ещё верен клятве Диону.

Глазницы слепца сфокусировались на чем-то за спиной Ливьера. На мне.

— Я слышал странный гул в корнях земли, — проскрипел он. — Вижу сейчас огонь. И знамя, сшитое из крови.

По телу пробежали мурашки. Он видел суть тем, что осталось от его крыльев — жалкими, атрофированными лоскутами за спиной. А, может быть, чувствовал эхо призраков из ущелья, которое теперь висело на мне невидимым плащом.

— Знамя нужно нести, — тихо сказала я, выходя из тени. — Для этого нужны руки.

Его «взгляд» скользнул по моему лицу, на его высохших губах дрогнула гримаса то ли ужаса, то ли почтения.

— Руки ломают. Или их ломают. Нитки старой верности рвутся одна за другой. Крылья... крылья отрезают на границе, а здесь, в столице, тихо сажают в темницы тех, кто помнит свет прежнего короля.

Сердце упало, превратившись в ледышку. Худшие из наших опасений становились правдой.

— Говори яснее, — потребовал Ливьер стальным тоном. — Кого взяли под стражу?

Слепец перебрал узловатыми пальцами, считывая невидимые узлы.

— Кузнеца Хагара с Подгорной. Его молот ковал доспехи ещё для твоего первого отряда, Ливьер. Взяли вчера на закате при всех. Кинули обвинение, что он хранил свитки со старыми уставами, «сеял крамолу». Бред, конечно. Все знали — за что. Оружейница Лора с Арсенала Крыла. Её дочь — он сделал паузу, и в тишине повисло несказанное, — её дочь прибирала в покоях короля. Фея сгинула три дня назад. А сегодня пришли за матерью. Стражника Элвина, что стоял на восточных воротах. Он пропустил кого-то. Кого — не знаю. Но его сняли с поста и уволокли в подвалы королевской темницы. Ещё дышит, но он уже не стражник, а урок для остальных.

Имена падали один за другим. Каждое — гвоздь в крышку гроба наших надежд на быстрый сбор армии. Фаен вычищал ряды с дотошностью опытного мясника, знающего, где резать, чтобы тушка не дернулась. Вырубал не просто сторонников, а саму память, живые нити, что связывали нас.

— Все, с кем ты сносился? — хрипело у меня в горле. — Все перехвачены?

Слепец покачал головой, в этом движении была бесконечная, усталая скорбь.

— Не все, но оставшиеся они как лисы в затопленной норе. Чуют псов. Не высунутся. Ждут знака. Но какого? Знамени нет. Приказа нет. Только гул в костях.

Он снова «посмотрел» на меня. На этот раз в его слепоте читался вопрос: «И что ты им предложишь, знамя из крови? Славную гибель?»

Я сглотнула ком горькой правды. Войска не было. Были разрозненные перепуганные осколки. Песок в часах сыпался с бешеной скоростью.

— Есть ли те, кого не тронули? — спросил Ливьер, переходя к сути. — Кто мог бы стать новым узлом?

Слепец задумался. Туман полз по его плечам, цеплялся за седые пряди волос.

— Есть один. Старая лиса, и у него своя нора. Он давно отошёл от дел двора, но его руки помнят вес любого клинка, а глаза видят слабину в кольчуге лучше других.

— Имя, — потребовала я.

— Гарлин, — старик произнёс имя с благоговением. — Ему дали прозвище Ржавый Ястреб. Он был оружейным мастером при дворе во времена отца Диона. Ушёл, когда к власти начал подбираться Герций со своей ватагой последователей. Брякнул тогда, что не будет точить клювы падальщикам. Держится на самой окраине, в старых доках, где чинили речные баржи. Полагает, что его все забыли. Возможно так и есть.

Гарлин. Ржавый Ястреб. Последняя надежда на того, кто мог бы сковать разрозненные осколки в нечто целое. Старый, осторожный и наверняка с душой, закаленной в цинизме, как сталь в ледяной воде.

— Он встанет под знамя? — спросила я, уже зная ответ.

Слепец хрипло рассмеялся, звук был похож на скрип несмазанной лебедки.

— Встанет? Дикое дитя шторма Он встанет только перед тем, кто принесет ему веский довод. Суть, перспектива победы. И стальной, негнущийся хребет. Учует в тебе тростинку, вышвырнет вон. Почует стержень Может, прислушается.

Суть. Перспектива. Интересно, а ярость и призраки сойдут?

— Что ещё? — Ливьер не отпускал. — Что происходит во дворце?

— Дворец теперь гнездо двух пород хищников. Одни в золоте и бархате на троне. Другие в шелках и спеси в западном крыле. Эльфов-советников туда перевели для «защиты», — он выплюнул последнее слово. — Стены там толстые, а воздух глухой, как в склепе.

Эльфы отделены от мира. Замечательно.

— Кто стережет? — спросил Ливьер, его ум, как и мой, уже начал очерчивать эту мысль, как позицию для будущей атаки.

— Отборные, самые приближенные к Фаену и Герцию гвардейцы, но — слепец наклонился вперед, и его шепот стал едва слышным, будто он боялся, что туман донесет его до чужих ушей. — Ропот идет. Ропот у колодцев, в караулках. Их родичей, друзей посылают на границу. Прямо под клювы воронам. А они, элита, стерегут пыльные покои чужеземцев, пока их кровных режут. Фаен бережет шкуру свою и своих прихвостней, а их близких списывает, как старые стрелы. Такая скрепа для верности — гнилая.

Трещина. Недовольство в рядах лучших фей-воинов Фаена. Они видят, куда дует ветер. Понимают, что их ценят ровно настолько, насколько могут израсходовать. Это была точка, куда можно было надавить. Рычаг, который могло сорвать с глухим треском. Я посмотрела на Ливьера, тот кивнул. В его глазах горел тот же прицельный огонь. Мы поняли друг друга без слов.

Слепец, уловив сдвиг в воздухе, протянул из лодки маленький засаленный сверток.

— От Ржавого Ястреба, — сказал он. — Он знал, что придут. Когда-нибудь. Просил передать, брякнул: «Даже Ржавый Ястреб чует бурю за день до неё».

Я взяла сверток. Он был тяжелее, чем выглядел. Развернув грубую холстину, я увидела старый, до зеркального блеска отшлифованный боёк для клеймения. На его торце была вырезана простая, четкая метка: сломанное крыло, обвитое колючей проволокой. Знак. Суть для нашего бесформенного гнева.

— Он что, предлагает нам начать клеймить уродов? — усмехнулся Ливьер, но в усмешке не было веселья.

— Он предлагает стать собой, — тихо ответила я, сжимая холодный металл в ладони.

Сломанное крыло — мы, искалеченные, преданные. Колючая проволока — наша ярость, непокорность, готовность рвать и цепляться. Чтобы те, кто выползет из подвалов, знали, за что встают.

Старик медленно оттолкнул лодку от берега шестом.

— Я всё отдал. Больше здесь меня не будет. Река Стов стала слишком звенящей. В её водах теперь отражаются не только облака.

Он отплыл, растворившись в белой хмари так же бесшумно, как и появился. Оставив нас с холодным бойком в руках, списком потерь в сердце и зыбкой нитью надежды, тянувшейся к старым докам и к оскорбленной гордости в глазах отборных стражников.

Ливьер выдохнул.

— Гарлина отыскать — полбеды. Уломать его — битва сама по себе. А щель в их рядах нужно прощупать.

Я спрятала боёк за пазуху, к тубусу с вестями с границы. Два железных довода против целого королевства перевертышей.

— Тогда начнём с битвы, — сказала я, поворачиваясь спиной к реке и туману. — За одного старого ржавого ястреба. Потом посмотрим, сможем ли мы превратить щель в пролом.

Мы двинулись в глубь леса, оставляя за спиной шепот реки и тяжёлое знание: шторм, который мы собирали, пока состоял из одного старого, отчаявшегося оружейника в утлой лодке. От того, сумеем ли мы зажечь в нём искру, зависело, останемся ли призраками в тумане или станем стальным хребтом. Сейчас мне нужна Калья, а ещё я безумно соскучилась по брату.