Глядя на то, как он дразнит Солника, я ловила себя на мысли, что это было до боли знакомо. Такой же расчётливый стимул. Такой же способ разжечь ярость, чтобы она переплавилась в действие.

«Именно так делал Дакар», — пронеслось у меня в голове.

Подтрунивал, задевал, подкидывал дров в огонь моего упрямства, чтобы я горела ярче. Киллиан, сам того не ведая, использовал ту же тактику. И это работало.

После очередного замечания Киллиана: «Вам лестницу принести? Для подъёма на эту высоту?» — Солник не выдержал. Он издал низкий, сдавленный звук, больше похожий на рык. Его зелёные крылья взорвались вокруг него снопом искр и хруста живого дерева. И он рванул. Это был снаряд. Мощный, прямой, абсолютно неконтролируемый, но невероятно быстрый рывок вверх. Он не пытался маневрировать. Его цель была одна — насмешливый силуэт у стены.

Киллиан, ожидавший всё, что угодно, но не этого, увидел его в последний момент. Он инстинктивно отпрыгнул в сторону, расправив свои крылья для баланса. Солник пронесся в сантиметрах от него, врезался в груду старых досок и зарылся в них по пояс.

В зале наступила тишина. Киллиан, отряхнувшись, медленно расправил плечи. На его лице было уважение и знакомая, кривая усмешка.

— Ну вот, — хрипло сказал он, вытаскивая Солника из обломков, — получилось! Следующий раз учись тормозить до столкновения. Полезный навык.

Солник, всё ещё красный от напряжения и ярости, коротко кивнул. Этот удар, рождённый от дразнилки, стал переломным. С этого момента Киллиан перестал быть просто циничным наставником. Он стал незаменимой частью процесса, нашим суровым, но эффективным тактиком в воздухе.

После тренировки Киллиан подошёл к Калье. Она сидела в углу, перебирая в пальцах кулон.

— Полетаем? — предложил он небрежно, словно спрашивал о чашке воды.

Она покачала головой, даже не глядя на него.

— Не хочу.

— А я хочу.

Прежде, чем она успела что-либо понять или возразить, Киллиан резко, но без грубости, обхватил её за талию и мощно взмыл вверх. Калья вскрикнула от неожиданности. Она инстинктивно вцепилась в его плечи. Я наблюдала, как они кружат под сводами в туманной дымке иллюзии. Сначала её тело было напряжённым, лицо испуганным. Но потом... потом что-то изменилось. Скорость, свист ветра в ушах, ощущение невесомости — всё это прорвалось сквозь скорлупу её горя. Я увидела, как её глаза, впервые за многие дни, широко распахнулись не от ужаса, а от... изумления. В них блеснул слабый, почти забытый свет. Её губы разжались, и она смотрела вниз на мелькающие в тумане огоньки и силуэты, а пальцы разжали свою мертвую хватку, легли на грудь ворона.

Киллиан летел медленнее, плавнее, чем когда-либо. Надёжно прижимал её к себе, создавая ей кокон из скорости и невысказанной нежности. Он дарил ей пять минут свободы от земли, от боли, от самой себя.

Когда они мягко опустились, Калья не отпрянула сразу. Она секунду просто стояла, прислонившись к нему, словно возвращаясь в своё тело из далёкого путешествия. Потом медленно отстранилась. Девушка не посмотрела ему в глаза, но её щёки порозовели, а шаг был уже не таким бесцельным.

Я отвернулась, чувствуя комок в горле. Этот жест — грубый, нахальный, но наполненный такой пронзительной заботой был ещё одним осколком нормальности в нашем аду. Ещё одной тонкой нитью, связывающей нас вместе, несмотря на всю боль и ненависть между нашими мирами.

Мои же ощущения в полёте не были похожи на возвращение себя прежней. Фейские крылья не били. Они пели. Они были продолжением дыхания, воронкой для воздуха, мелодией силы и грации. Эти ветви не пели. Они скрипели. Хрустели. Дышали земляным гулом, будто поднимая в воздух не меня, а целый пласт спрессованных корней. Когда я отталкивалась, земля уходила из-под ног жёстоким, рвущим душу рывком. Точно так же, как когда-то ушли крылья. Внезапно и с болью. Первые секунды это был животный ужас. Тело кричало: «Ты не можешь! Ты упадёшь!» И я падала. Раз за разом. Новые синяки на боках и плечах сливались со старыми в один сплошной узор неудачницы.

Потом, когда я не подумала о падении, а о ярости, которая кипела в каждом из нас, лишенном дома, я сжала волю в кулак, и ветви за спиной отзывались низким, мощным гулом. Удар. Толчок. И я — летела. Пробивала воздух, как стрела, выпущенная из туго натянутого лука. В ушах стоял грубый, первобытный рев. Воздух хлестал лицо, словно плетью. Это сила теперь была моей. Я не вернула себе крылья. Я нашла новые, сколоченные из гнева, боли и древней магии. Крылья не для полёта к солнцу. Крылья, чтобы нести месть. Это было страшно. И честно. Каждый подъём в этот сырой туманный ад подземного зала был напоминанием: я больше никогда не верну себя прежнюю. Но важно ли это? На данном этапе пути, важнее было то, что мы живы и не сдались. Этого больше, чем достаточно.

Я работала с Калионом и усилением его магии. Он мог зажечь искру, провести её дрожащей ниточкой по контуру пера. Это было управление. Точнее, его призрак. Как дитя, впервые взявшее кисть и оставившее на холсте неуверенную каракулю. Теперь ему нужно было научиться не просто водить кистью. Научиться давить. Набирать краску. Оставлять на полотне яркий, живой мазок. Проблема была в глубинном, инстинктивном страхе перед собственной силой.

— Я не могу, — говорил он, когда я просила заставить искру гореть ярче. — Она сломается.

Брат думал о своей магии, как о хрустальном сосуде, который можно расколоть. Его нужно было переучить. Заставить видеть в ней не сосуд, а родник, и задача — не беречь его, а расчистить, углубить, чтобы вода била мощнее.

Мы сидели в тишине. На его ладони лежало небольшое засохшее семечко, принесённое из верхнего мира.

— Ты чувствуешь в нём жизнь? — спросила я. — Спящую, запертую в скорлупе.

Он кивнул.

— Теперь представь, что твоя магия — это теплый дождь. Он проникает в землю. Напои семечко этим дождем.

Калион сосредоточился. На кончиках его крылышек замерцал слабый свет, который окутал семечко. Ничего не произошло.

— Мало, Калион. Это должен быть ливень. Не бойся его. Твоё семя не утонет. Оно жаждет. Дай ему свой поток.

Я видела, как брат внутренне сжимается, как сопротивление становится почти физическим барьером. Тогда я положила свою руку поверх его.

— Вспомни тепло отца, когда он обнимал перед сном. Как оно наполняло комнату, не оставляя места страху. Твоя магия — это тепло твоего дома. Твоего права быть здесь. Сделай его ещё теплее. Чтобы его почувствовал даже камень, — прошептала я.

Не знаю, какой именно образ сработал — дождя или тепла, но что-то щёлкнуло. Его брови сдвинулись от усилия. Искры на крыльях вспыхнули ярче, набухли. Из точек они превратилась в сгусток, в пульсирующий шар мягкого, золотого сияния. Брат ахнул, семечко на его ладони дрогнуло. Потом треснуло с влажным, едва слышным звуком жизни. Из трещины робко пробился белый слепой росток. Калион замер, зачарованно глядя на это маленькое чудо на своей ладони. Потом поднял на меня благоговейный взгляд.

— Я смог создать силу, — прошептал он.

— Нет, — поправила я, убирая руку. — Ты перестал ей мешать. Ты дал ей пространство. Запомни чувство — «я перестаю сдерживать силу».

Он смотрел на росток, а я смотрела на него. Под детской мягкостью проступила новая, твёрдая линия — осознание ответственности. Брат прикоснулся к тому, что может творить чудеса. Теперь ему предстояло научиться жить с ним. И направлять этот поток на всё, что он захочет защитить... или уничтожить.

Как-то вечером, после особенно изнурительной тренировки, когда Калион уже заснул, свернувшись калачиком на своём ложе, я подошла к Солнику, чистящему у огня один из новых клинков.

— Феечка в Земле Тишины, — спросила я, глядя на пламя. — Как она?

Солник не сразу ответил. Он провёл тряпицей по лезвию, снимая несуществующую пыль.

— Живёт, командующий. Сильна духом. Но... стала очень тихой. И глаза... в них постоянно вопрос, на который у нас нет ответа.

— Она спрашивала?

— Нет. Почти не говорила. Но видно, что скучает по... нему. И по вам.

По Дакару. По мне. По дому с садом, который теперь казался сказкой из другого мира. Груз вины и ответственности навалился с новой силой.

— Вы про какую феечку? — Вдруг раздался сонный голос из темноты.

Калион приподнялся на локте, протирая глаза. Я обернулась к нему, и неожиданно для самой себя на моих губах дрогнула по-настоящему тёплая улыбка.

— Однажды, — сказала я, подходя и поправляя ему одеяло, — я обязательно познакомлю тебя с одним необычным и милым существом. Представляешь, она очень похожа на твою сестру. И умеет ждать. Это самая большая сила на свете.

Киллиан что-то пробормотал, уже засыпая, а я поймала на себе взгляд Солника. В его глазах было нечто большее, чем преданность. Было глубокое понимание нашей с ней неразрывной связи. Он коротко кивнул и вернулся к своему клинку. Мы понимали, что нужно было торопиться, чтобы эта встреча вообще стала возможной.

Пока мы ломали спины в подземном зале, в своей кузнице-крепости на старых доках трудился Гарлин. Прежде, чем ковать оружие, он проводил беседы с каждым из нас, приходящим к нему под покровом иллюзии Кальи. Он смотрел на руки, на осанку, заставлял сжать кулак, описать свой последний бой. И потом, дни спустя, вручал не просто клинок, а продолжение руки.

Для Солника он выковал тяжелую прямую глефу с укороченным древком.

— Ты держишь строй, командир, — пробурчал старик. — Ты — стена. Это остриё, чтобы тыкать в щели их построений. А обух, чтобы ломать щиты и челюсти.

На гарде был вырезан знак — сломанное крыло в колючей проволоке.

Для Лирана, чья ярость искала выхода, он создал парную гарнитуру: длинный слегка изогнутый боевой тесак для мощных рубящих ударов и короткий толстый кинжал-пробивальник с трёхгранным клинком.

— Рубишь одним, а пока они закрываются — другим в пах или под мышку. Неблагородно, но зато навсегда.

Себе он, кажется, ничего нового не делал. Но я видела, с какой любовью он полирует старый, испещрённый зазубринами, отточенный до бритвенной остроты, разделочный нож кузнеца. Лезвие длиной в две его ладони. Он тоже готовился к битве.

— Им броню не проймёшь, — сказал он, заметив мой взгляд. — Но перерезать горло или сухожилие под ней... в самый раз.

Для Киллиана задача была сложнее. Ворон не пользовался фейским оружием, да и вообще никаким. Гарлин три дня наблюдал за ним, за тем, как тот двигается, как использует крылья для защиты, не нападает сам, больше уворачивается, но если и бил в ответ голыми кулаками, то в болевые точки, потому что хорошо знал анатомию. В итоге оружейник решил создать что-то среднее между когтями и кастетом, основываясь на предке-вороне. Это была пара стальных перчаток с длинными, слегка загнутыми лезвиями, выходящими с тыльной стороны костяшек. Они превращали каждый удар в раздирающую рану.

— Ты и так хищник, — сказал Гарлин, вручая их. — Я просто дал тебе стальные когти.

Для меня... Он долго молчал, когда я пришла. Смотрел на мои руки, на шрамы, на позу.

— Ты не похожа на обычного воина в строю, — вынес он наконец вердикт. — Ты точка приложения силы. Рычаг. Тебе нужно втыкать. Точно. В одно место.

Он ушёл в глубину кузницы и вернулся с чем-то, завёрнутым в кожу. Когда развернул, то я увидела шило. Длинное, узкое, гранёное, из тёмной воронёной стали, без гарды, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей ската. Оно весило совсем ничего, но когда я взяла его, то почувствовала смертоносную гармонию. Оно будто тянулось к цели само.

— Ливьер сказал, у тебя есть его старый кинжал. Им можно и резать, и колоть, — сказал Гарлин. — Это — только колоть. Пробивать кольчугу между звеньев. Находить щель между пластинами. Входить под ребро. В основание черепа. Никакой мощи. Только точность и глубина. Как твой план.

Я покрутила шило в пальцах. Оно исчезало в ладони, будто его и не было. Идеальное орудие для удара из тени, как и кинжал Ливьера. Для «вскрытия ржавой петли». Я кивнула. Идеально.

— Как оно называется? — спросила я.

— У него нет имени, — пожал плечами старик. — Назови сама, когда первый раз им воспользуешься.

— Ты талантливый оружейник. У меня для тебя есть особый заказ. Не знаю насколько реальный, но попробуешь?

Он с интересом выслушал меня, после чего кивнул. Прекрасно.

Мы снова стояли в туманном зале с живыми щитами за спиной и смертоносным железом в руках; один ворон со стальными когтями; одна девушка-полуэльф с кулоном иллюзий; старый командующий; юный принц и я — с холодным шилом в кулаке и бременем надежды на плечах.

Тренировки продолжались. Падения стали реже. Рывки — точнее. Мы учились скакать в трёхмерном пространстве, используя стены, своды, друг друга как точки отталкивания. Мы отрабатывали связки: Солник с глефой создавал помеху, Лиран с тесаком рубил с фланга, а я или Киллиан наносили точечный удар из-за их спин. Мы превращались из кучки выживших в уродливый, но смертоносный отряд

С каждым днём, с каждым удачным манёвром, с каждым звонким ударом нового клинка по тренировочным столбам ледяная скорлупа безнадёжности вокруг наших сердец давала новые трещины. Сквозь них пробивалось нечто опасное и необходимое. Вера. Вера в то, что наш удар, когда мы его нанесём, будет не просто жестом отчаяния, а прорывом к победе. Он разбудит эхо, которое снесёт стены этого прогнившего дворца. Дальше останется только спасти Элегорию от тьмы воронов.