Глава 5. Реминисценция

¹³

.

Компания, осевшая на заботливо созданной руками родителей Ингольда даче, пестрела разношёрстными людьми, для меня представлявшими интерес смутный, скорее – мимолётный. Дарья оказалась девчонкой простой и понятной – по классике – подрабатывала бариста, а со Льдинкой дружила по школьной памяти. Они вместе провели два последних бессмысленных года за одной партой. Сейчас эта ничем внешне непримечательная его товарка доучивалась в РУДН¹⁴ на факультете туризма и живо шпарила на нескольких языках, так что после пятой рюмки речь её представляла забавную мешанину из русского, английского, немецкого и китайского.

Шикарно нарезал овощи и пожарил на сковороде-гриль уйму сосисок высоченного роста Гарсон, скрывающий настоящее имя – Гарик. Я долго изучал его атлетическую фигуру и пришёл к выводу, что за ударными, где он провёл репетицию, – ему самое место.

Деловито разливал шампанское по хрустальным, ещё советским бокалам, Серёга-акустик, тоже старинный приятель Ингольда. Парень в целом довольно любопытный, с кудрявыми непослушными волосами, которые он и не стремился обуздать. Ну и для полноты картины мотыльками между нами порхали две сестрички-близняшки, по-рембрандтовски милые и будто бы одухотворённые, а на самом-то деле уже изрядно подвыпившие.

Что я делал в этой компании? Наблюдал. Хотел было попытаться влиться, но оказался слишком не таким, чтобы органично занять место недостающего звена. Ребята все работали, учились, занимались творчеством, а не вели праздно-богемный образ жизни, как я. Им требовалось поставить во главу угла, возвести на пьедестал, превратить в источник дохода свои таланты и навыки. Потому они и казались мне приземлёнными, слишком настоящими и живыми. А душа требовала эфемерности, призрачной недоступности и отличий. Я хотел видеть вокруг себя других людей. Людей, которые уже поставили свои качества на вершину и занимались лишь тем, что каждый божий день подтверждали их право там находиться. Если с ледяными товарищами до сих пор не случилось ничего, что смогло хотя бы намекнуть на иную судьбу, значит… Недостойны? Недостаточно талантливы и амбициозны? Или просто неудачливы?

Но я видел – каждый из них по-своему счастлив. Молодость живёт надеждами, мечтами и фантазиями. Они дают пищу для долгой дороги к целям. Моя же дорога оказалась слишком короткой и началась рано. В тот момент, когда мать последней измождающей потугой произвела меня на свет. Кровь, околоплодные воды, испражнения, – вот из чего я вылез, ворвался в мир, явил себя. Закричал! Страшно закричал, требуя вдоха, требуя жизни!

И что теперь? Я сидел на мягком бежевом диване в окружении талантов скорее андеграундных, чем богемных. Пил с людьми талантливыми, но обыкновенными, напоминающими мне родителей. Те тоже не были обделены ни внешними данными, ни умственными способностями, даже выделялись среди прочих, но никогда бы не достигли высот, не смогли бы оставить заметного следа. Не отметила их длань Господня.

В сердце неприятно заныло – совесть ещё не зачахла, напоминая о том, кто я есть и от кого рождён. Плоть от плоти, кровь от крови. Яблоко от яблони! Имел ли я право поносить предков, виня их в обычности? Да разве мог бы я сейчас есть, пить, летать, одеваться, пользоваться благами цивилизации, если бы не миллионы тех самых обыкновенных людей? Но ставить себя чуть выше – огромное искушение. И кто поспорит, что я действительно нахожусь там, куда не каждому суждено попасть?

От себя стало противно. Непривычно грязно и липко. Стакан оказался пуст, и я потянулся к бутылке.

– Заскучал? – подал голос Ингольд, незаметно подобравшись ко мне сзади. Он подозрительно близко навис из-за спины, оперевшись на спинку дивана, и теперь шептал в самое ухо. – Хотел вечеринку, борзый философ.

– Если б знал, что вы такие унылые…

– А тебе что надо? Какой такой феерии?

– Чтоб память отшибло. Чтоб не зудело внутри. Понимаешь?

– Нет.

– Иди тогда.

– Я у себя дома.

– Лёд… А знаешь что?

– А?

– Ты неудачник.

– С чего бы?

– Посмотри, кто тебя окружает? А? Думаешь, они выбьются в люди? Думаешь, смогут доползти до вершины или хотя бы до более или менее приемлемых высот?

– Если захотят…

– Нет! Нет, нет и нет! Если бы могли, то все заметили бы предпосылки. Ничего не будет, Льдинка… И тебя они утащат на дно. Хочешь, скажу, что будет? – я не дождался ответа, а потом продолжил шёпотом, пока никто нас не слышал, в очередной раз занимаясь закусками. – Все они, заставленные нуждой, подыщут себе работу, попробуют ползти по карьерной лестнице. Переженятся, чтобы проще было тянуть ипотеку, нарожают отпрысков… Они никуда не стремятся на самом деле, просто мечтают, чтобы жизнь не казалась такой пресной и бессмысленной. Ты только посмотри! Мы выпили половину запасов, а никто ещё даже никого в постель не утащил. Скромная, тихая жизнь. Даже праведная. Скучная до сведённого желудка. Хлеб и вода! И капли вина нет… Если бы я рисовал этот вечер, то вышло бы сплошное серое полотно. Ты слышишь, о чём они говорят? Слышишь? Я не могу ни слова вставить – настолько всё просто и очевидно… В них нет страсти к жизни.

– Обидно звучит, Натан. Не знаю, к чему ты привык, но разгул, пошлость, развязность и дикие вечеринки, – это далеко не о полноценной жизни. И не о страсти. Скорее об отчаянии и внутренней пустоте, которую надо чем-то заполнить.

– Хочешь сказать, что я пуст?

– Вовсе нет. О таком сложно догадаться в первый день знакомства, да и тебе самому лучше знать.

– Но ты ведь так думаешь?

– Единственное, что я думаю – ты странный. Но морду бить тебе не станем, – Ингольд рассмеялся, обогнул диван и плюхнулся рядом со мной. – Эй! Деловые! Подайте-ка гитару!

– Лёд играть собрался? – девчонки-двойняшки разом вздохнули радостно, принесли еды и выпивки, плюхнули всё это богатство на столик. – Гарсончик! Тащи инструмент!

– Почему я-то? – слегка покачиваясь, верзила выбрался из кухонного закутка в обнимку с миской, полной льда.

– Ты лучше всех ориентируешься в доме!

– О боже…

– Сходи, пожалуйста, – улыбнулся ему Ингольд и хлопнул меня по колену. – Ну что, друг, готов услышать настоящую музыку?

– Всегда.

– Ха! Сейчас начнётся! Приготовься, Нат, – хохотнул Серёга-акустик, устраиваясь на подушках, брошенных рядом с диваном. – Лёд, прежде чем играть, загоняется по части музыкальной философии. Так что предлагаю выпить! Дабы пережить этот момент с наименьшими потерями…

– А сам-то! Сам! – наигранно злясь, отозвался Ингольд и разлил половину бутылки коньяка по стаканам. – За творчество, за мои волшебные руки и за вас! За лучших слушателей!

Мы дружно потянулись к столу, оттесняемые вернувшимся Гарсоном, но всё же выпили. Взгляды устремились на Льдинку, и я поймал себя на ощущении некоторого трепета, как если бы сам готовился взять кисти и приступить к работе. Руки Ингольда, которые застряли в моей памяти навечно, ловко и бережно поворачивали чёрные гитарные колки¹⁵, а голова склонилась ближе к струнам, чтобы лучше слышать их звучание.

– Настройка – процесс поистине магический, – шепнул он, кажется, специально для меня, ибо все остальные молча кивали. – Я полагаюсь исключительно на свой слух, хотя можно пользоваться разными приспособами. Только так неинтересно. Каждый раз это помогает мне проверить себя – насколько хорошо помнится гармония, насколько чисто восприятие. Спешу предупредить! Алкоголь ни в коем разе не вредит. Настоящий музыкант на такие мелочи даже внимание не обратит, скорее наоборот! Будет использовать их для помощи… Хм, – лицо Ингольда стало забавным, по-детски внимательным, напомнив мне одного из одноклассников, для которого абсолютно всё было удивительным и новым. – А красотка наша даже и не расстроилась особо с прошлого раза.

– Так мы ж недавно приезжали, – вякнула Дарья и затихла, уминая колбасу. Отчего-то она мне теперь виделась вульгарной, и я был бы рад, если б Серёга или Гарсон увели её подальше, в одну из спален, и делали там что угодно, лишь бы до утра больше не лицезреть грубоватое лицо.

– А дело не в этом, – улыбнулся Лёд. – Ну да не суть. Натан!

Я вздрогнул и напрягся, готовый отсесть подальше.

– Isaac Albéniz, Asturias. Или по-русски – Легенда! – объявил он, несколько оглушив меня, и замолк, направив взгляд куда-то вдаль, за пределы гостиной, дачи и, наверное, мира. Так что мне внезапно тоже захотелось посмотреть в ту сторону, и я несколько тяжёлых мгновений пытался бороться с этим чувством. – Лучшим исполнителем был и по сей день остаётся, хоть и давно покинул нас, – Andrés Segovia¹⁶. Легенда! Испанец со строгим взглядом, самоучка! Вырастивший и воспитавший в себе талант, отдавший ему всю жизнь. И, наверное, всю душу. Я сотни раз пересматривал старые видео, наблюдал за руками, за телом, за каждым вдохом, подражал. Учился… Но так и не достиг того уровня умиротворения, с которым играл мастер. Родители привезли из Мадрида пластинку с записями – одну из самых дорогих для меня вещей. И если винил – не вечен, то музыка – не прекратит звучать никогда, покуда есть гитары, есть память и…

– И ты? – добавил я тихо, умиляясь его наивной и лёгкой, как органза, одухотворённости и веры в великую силу таланта, в божественное и возвышенное.

– Музыканты, Натан. Те, кто готов нести музыку в себе…

– Не перебивай, – прошептала одна из двойняшек, подбираясь ко мне. – Дай настроиться.

Она плеснула в стакан свежего коньяка, открытого Серёгой, и вложила в мою ладонь. Надеялась ли на что-то, или просто была вежлива потому, что пьяна? Или, может, воспитана хорошими родителями? Правильно, традиционно. А теперь сидела здесь, в окружении такой же благополучной молодёжи, считающей себя если не бунтарями, то теми, кто в состоянии добраться до исполнения мечтаний. Только среди овец затесался волк, и ему не понадобилась никакая шкура, только лишь молчание и улыбки, да ещё немного денег. Ах! Как же я отвратителен в своей лжи! Конечно же, без протекции Ингольда ничего бы сейчас со мной интересного не происходило. Хоть и вечер этот был до боли уныл.

– Играй же… – шёпотом поторопила Льдинку Дарья. Р-р-р! Жёсткое имя её застряло на зубах песочным скрежетом, и я устремил взгляд на нежно-розовые руки близняшки. Если бы меня привлекал в живописи реализм, я непременно изобразил бы их такими, какие они есть. Но гораздо больше захватывала мысль, рисующая образы сахарной ваты, мягкой, округлой, цвета небес перед восходом. Я уже представил, что могло бы из этого получиться, и какие краски взять, как Ингольд заиграл.

Взглядом он внимательно и несколько отрешённо смотрел на гитарный гриф, согретый его же рукой. Пальцы крепко прижимали струны и менялись местами, согласно только Льду известной схеме. Без нот, без наушника в ухе, безо всего – он играл душой, сливаясь с инструментом, не видя ничего вокруг. И я понимал это не разумом, а сердцем. Оно дрожало точно так же, как струны, которые Ингольд нежно перебирал, будто бы лаская самую любимую женщину во всей Вселенной.

Во мне проснулась зависть: как художник, я никогда не смогу рождать нечто столь же прекрасное. Результат моего творчества отсрочен во времени, и вовсе рискует быть непонятым и уничтоженным. Образы музыки нельзя порвать, сжечь, стереть или закрасить. Если звуки однажды были услышаны, значит, они вечны. А картину достаточно испортить физически, и тогда уже никто никогда не сможет ею проникнуться. Нельзя увидеть то, чего нет! Музыку же создают и без инструментов.

Боже! Боже мой… Я казался себе ничтожеством, как и в школе, когда беззаветно любил учительницу, когда пытался подняться выше других. Но всегда был кто-то, кому не нужно было подниматься, ибо он уже и так на Олимпе – появившийся на свет с выигрышной картой, с талантом иного порядка. Ему, чтобы подтянуться до перекладины, стоило только поднять руку, мне же – вырасти.

Совершенно зря затеянная вылазка теперь вызывала боль, слёзы обиды, отчаяния и ненависти к собственным спонтанным решениям. Но вместе с тем, я любил Льдинку и его волшебные руки, его музыку и всю музыку мира в нём. Я знал, что нашёл нечто бесценное, то, чего не могла бы мне достать всемогущая Эло.

Звуки затихли, но воздух всё ещё дрожал. Шторы на распахнутых окнах осторожно вздыхали, в пепельнице дымились недокуренные сигареты, на улице суетилась ночная жизнь, далеко-далеко отсюда заливалась лаем собака.

– Сколько раз слушаю, – протянул заворожённо Гарсон, – и каждый раз задаюсь вопросом, как ты это делаешь?

Ингольд пожал плечами.

– Мастерство, – вздохнула моя близняшка. – Не пропьёшь!

– Да ладно вам, – рассмеялся Лёд, дотянулся до бутылки, хлебнул из горла и совсем уже другим тоном продолжил. – Ну что, пьянчуги? Петь будем?

– Е-е-е-е!

Грохнули стаканы и бутылки, раздался дружный смех, развесёлые споры о выборе песни, а я затянулся туманом. Исчез, испарился, смазался, как отражение на покрытой рябью воде. Эти люди – не для меня. Их песни – чужие. Их голоса – из другого мира. В этот момент я со всей болью и тоской по невозможному понял: мы отличаемся. Я отличаюсь от них, и точно так же Эло вместе со своей богемой отличается от меня. Недостижимо. Чтобы быть другим, нужно таким родиться. На тех, к кому я стремился, кем я хотел быть, – неважно что надеть, неважно где быть, – на их лицах отпечаток инаковости, ибо она – внутри. Она создаёт людей иных, у них не просто душа, на ней имеется налёт особенности, подобно золотой патине, проглядывающей сквозь тонкую кожу.