Они источают свет и аромат, недоступный большинству. И точно так же недоступный мне – нельзя получить другую душу, пока ты жив. Но как же я хотел! Сидел и судорожно искал отличия более значимые, чем видел сейчас: не было во мне простоты Гарсона и Серёги; отсутствовала и грубость Дашки; мягкотелость и легковесность близняшек тоже не виделась. Но Ингольд ломал систему! Он стоял выше меня. Вы-ше! И смутным воспоминанием возвращался взгляд Агаты Вилорьевны, чуть снисходительный и даже немного жалостливый. Она видела детей насквозь и знала, что внутри её непоседливого ученика нет и намёка на золото душевное. Хоть и наличествовал талант, амбиции, и на мир я смотрел по-особенному. Только этого слишком мало! Ма-ло!

Схватив со стола пачку сигарет, раздербаненную сотоварищами по алко-вечеру, уже почти трезвый от гадливых мыслей, я выбрался на террасу, оставив дверь открытой. Темнота собралась чёрным пятном в лесу, поглотив часть забора и старые плодовые деревья вдоль него. Сидеть на тёплом ещё дереве ступеней было приятно и необычно – в своей жизни я не так часто бывал на дачах. Пахло свежестью и сыростью близкой дикой природы. Мне бы хотелось верить, что она именно дикая там, за невысоким забором, и готова сожрать любого, кто окажется случайно ли, специально ли, на её территории. Рассеянный свет падал мне на спину, увеличивая тень до гигантских размеров.

Я улыбнулся. Раскурил сигарету и внимательно посмотрел на тающий серый дым. Его сносило в сторону, хотя никакого ветра не ощущалось. Ребята пели, прерываясь смехом или болтовнёй, всё так же гремели посудой и казались мне фоном для собственной жизни. Как грунт для холста, на котором я собирался изобразить нечто удивительное, только никак не мог.

Издалека донёсся подозрительный шум, то ли похожий на шум ветра, то ли на дождь. Слух напрягся, как и я сам. Но совсем скоро наступила ясность: к дому подъехала машина. Мне было её не видно, но я хорошо слышал гуд двигателя и шорох покрышек даже сквозь нестройное пение. Лязгнула калитка. Кто-то приехал. И, действительно, не прошло минуты, как музыкальная идиллия рухнула с радостными возгласами, среди которых выделялся Ингольд.

– Малышка Лу!

Оглянувшись, как уже говорил, я рассмотрел сквозь сетку свою давнюю библиотечную знакомую. Она стала ещё тоньше, ещё прозрачнее, и мне виделись вокруг неё не друзья-товарищи, а гиблое грязно-серое озеро. Лу – что за странное имя – улыбалась и крепко обнималась с каждым, и я, сжав внутреннюю пружину, ждал, что вот сейчас – сейчас же! – губы её сомкнутся с губами Ингольда. Настолько хорошо они смотрелись рядом. И тут же появился образ, достойный быть запечатлённым моими руками на голом холсте. Нереальность Лу в утончённых, музыкальных объятиях Льдинки.

Даже смешно. До чего я докатился! Искал сюжеты в обыденности, забыл, зачем сюда приехал. И, действительно, зачем?

Пока важные воспоминания о собственных желаниях пытались облечься в форму, чтобы осчастливить меня присутствием и наполнить ночь смыслом, за спиной тягуче-томительно, по-простому, правильно, честно и беззаботно, утекали в прошлое минуты молодости тех, кто даже не пытался об этом думать. Им было весело. Им было нормально. А я, обжигая пальцы очередной невыкуренной сигаретой, чувствовал себя столетним стариком, доживающим последние минуты и отчаянно не желающим терять нить, по которой живая водица достигала сердца.

– Ну, здравствуйте. Спонсор, – раздалось позади. Я ухмыльнулся, но оборачиваться не стал.

– Привет-привет.

– Сразу понятно – человек вежливый и воспитанный, – продолжала ехидничать Лу. Мне вспомнились наши переглядывания в Копенгагенской библиотеке, и губы против воли растянулись в лисьей улыбке.

– Натан, – протянул я ей ладонь развернувшись. Узнает или нет?

– Очень приятно, – с каменным выражением лица она пожала руку и тут же отвела взгляд. – Лу Сантана.

– Ха! – вырвалось у меня.

– Что?

– В чью же честь Сантана?

– А много вариантов?

– Интересных для меня – всего лишь два. Начну с того, что ближе к сегодняшнему дню.

– Забавно. Продолжайте, – Лу уселась рядом, на расстоянии вытянутой руки и взглядом пропала в тёмном лесу.

– Есть в этом бренном мире фантастический гитарист Карлос Сантана. У него даже Грэмми имеется. Мне кажется, каждый хоть раз слышал его песни. М… Oh, Maria, Maria. She reminds me of a west side story. Growing up in Spanish Harlem. She’s living the life just like a movie star¹⁷, – напел я знакомый мотив, ожидая произвести впечатление. Но Лу оставалась неподвижной и безразличной. – Нет? Хм… Тогда… Man, it’s a hot one. Like seven inches from the midday sun. Well, I hear you whispering the words that melt everyone. But you stay so cool. My munequita, my Spanish Harlem Mona Lisa. You’re my reason for reason. The step in my groove¹⁸. О боже! Она невероятно известна! Карлос играет в шляпе… Очень типичный мексиканец по внешности, правда, уже изрядно постаревший…

– Что-то знакомое, но я не очень увлекаюсь такой музыкой.

– И дружите с Ингольдом?

– Одно другому не мешает. А второй вариант?

– Ещё более от вас далёкий. Помните, существовала эпоха итальянского Возрождения?

– Конечно! Как же не помнить, была свидетельницей, – мрачно отозвалась Лу.

– О. Тогда, должно быть, вам известна фамилия Монтанья и прекрасный художник, её носивший. Бартоломео. Монтанья. Пятнадцатый век, между прочим. Нужно видеть, как он изображал Мадонну… Если бывали в Лувре или Берлинской картинной галерее, то наверняка видели. Изображение рук – лучшее, что я когда-либо встречал. Утончённость, изящество… Кхм. В общем-то, он связан с ещё одним созвучным именем… Вижу, вам это не так интересно. Но будьте уверены, знатоки обязательно найдут общее в вашей фамилии, чуть переиначенной, и образами Монтаньи.

– Да мне как-то всё равно. Фамилия-то ненастоящая.

– А имя?

– Не знаю. Я так давно его ношу, что, наверное, оно уже должно быть вписано в паспорт.

Взглянув на Лу, я подумал, как всё изменилось с того дня в Дании: милашка стала мрачнее, прозрачнее и почему-то оказалась здесь, в Москве, да ещё и говорила по-русски так, будто бы родилась и выросла в России. Может, так оно и было. Я тоже стал другим: возьмём во внимание лечение и жизнь, ограниченную родительскими правилами. Но вам я могу не врать – родителям плевать, где я и что делаю, лишь бы не совершал больше ничего страшного. А под «страшным» они имеют в виду совершенно глупое, пусть и не обыденное. Как-нибудь позже расскажу, и вы убедитесь сами.

– Когда вы зашли в дом, я не так представлял себе наше знакомство.

– А как?

– Может, таким же тёплым, вроде приветствий, которые удалось рассмотреть сквозь сетку. Сижу тут, как комар, дымлю вот… И никто не подумал согреть, скрасить вечер.

– Лёд сказал, что вы сегодня только познакомились.

– И? Разве это лишает человека права на…

– На случайные объятия? Не сюда надо было за этим идти.

– Знаю.

– А ваш взгляд странно мне знаком, – Лу наконец-то повернулась, бегло осмотрела мою физиономию и тут же осела взглядом в сигаретном дыму. Увязла в нём и пропала.

– В ночи не только все кошки серы, – хмыкнул я, утопая в бесплотных воспоминаниях, призраками вырастающих перед верандой. – Но и люди.

– Поэтично, – эхом отозвалась малышка.

– Ага! Весь вечер только этим и занимаюсь – складываю нудные, тошнотворно правильные фразы, слушаю, как начинающие интеллигенты поют всякую дрянь и не имею никакого шанса на весёлую ночь.

– У всех разные понятия о веселье.

– И что же, будете меня убеждать, что вам не скучно с этими…

– Не-а. Мы с Ингольдом познакомились в совершенно противоположной обстановке, и я действительно рада, что тот день был исключением. Люди взрослеют, находят своё. На том и стоят.

– И как же вы познакомились?

– Я после долгого отсутствия вернулась в Москву, жила тогда на полном самообеспечении. Свобода! – Лу ухмыльнулась, протянула ко мне ладонь в просьбе поделиться сигаретами. Загорелся приятный огонёк, и губы малышки пыхнули дымом, совсем как маленький вулкан. – Крышесносительная свобода! Дело было в каком-то клубе, название не помню, да и он уже канул в Лету, наверное. Лёд играл, я танцевала в зале. Напилась в хлам и пыталась прорваться в гримёрки… Или, как их там? В общем, на задворки. Хотела предложить свою кандидатуру на подтанцовку.

– Наивно.

– Для пьяной девушки? Скорее глупо. Но тогда мне так не казалось. И я прорвалась. Отыскала Ингольда, схватила его гитару, стала наигрывать всякую дворовую белиберду и пританцовывать. Со стороны, наверное, выглядела психичкой в приступе. А он стоял шокированный, тоже неплохо так поддатый. И футболка в руках. Мне так смешно стало от этой ситуации… Вот мы оба и ржали, пока не додумались познакомиться. Поехали вместе дальше тусить. С тех пор дружим.

– Ничего особенного.

– Считаешь?

Лу щелчком выкинула окурок и снова упёрлась взглядом в темноту. Что тогда, в Дании, что сейчас – я понимал её и вместе с тем – нет. Кто она? Какова её суть? Если бы удалось разгадать, то вышло бы перенести на холст. И эта неустроенность, отсутствие точных ответов и понятных элементов, тяжким, бередящим душу илом, осаждались на дно. Сердце билось тревожно, предвкушая очередные метания, может, даже бессонные ночи, беспричинную агрессию к самому себе, неизбывную тоску и злость! Злость на руки, что не могли изобразить то, что не в состоянии оказался постигнуть разум. Мне нужна была суть Лу! И я знал, со всей болью последних нескольких лет знал, что эта ночь запустила очередной виток мучений.

– Считаю.

– А вдруг я, правда, отлично танцую?

Я только плечами пожал: разочарование уже заполнило сосуд до предела, и любое колебание грозило пролить его наружу.

– Тебе когда-нибудь втыкали нож в спину?

– Что? – вопрос её несколько меня озадачил, и я уж было приготовился выслушать очередное откровение. В чём, в общем-то, не совсем ошибся.

– Образно. Нож, или стальную хрень. Что-то вроде заводного ключа. Поворачиваешь его, поворачиваешь. Пружинка сжимается, а потом – бах! Руки-ноги начинают двигаться, и ты, как кукла, пытаешься сделать шаг, второй. Так работает танец. Я коплю в себе, коплю энергию, сжимаю пружину, закручивая ключ… И нужно просто прекратить это делать, чтобы процесс пошёл вспять.

– Так прекрати. Не вижу проблемы.

– Экий ты… Простой.

– Ха.

Простой! Если бы она знала, какой я на самом деле не простой, то давно бы уже или обхаживала, или усвистела за сотню километров. Малышка Лу. Глупенькая, наивная озёрная русалка. Или болотница?

– Всё. Пошли!

– Куда?

– Вытаскивать ключ.

– И каким же образом?

– Сейчас увидишь.

Она вскочила и упорхнула через дверь, чуть запутавшись в сетке. Единственное моё развлечение в эту ночь – так что я последовал за ней, пытаясь разбудить в себе энтузиазм. Лу, полностью игнорируя обстановку, уже грозно вопрошала у Гарсона, куда делось вино, которое она привезла. Тонкая рука её тянулась к холодильнику.

– Да в морозилку я бросил твои бутылки, – увещевал верзила, казавшийся рядом с малышкой настоящим Атлантом. – Чтоб остыли побыстрее.

– И где? Там, – она дёрнула дверцу и кивнула вниз, – только еда!

– Лу! – подоспел на помощь Ингольд. – Для вина другая морозилка.

– Сказать было сложно, конечно.

– Да лан тебе, – улыбнулся Гарсон и достал-таки вино. – Прям как в первый раз!

– А вас хрен поймёшь, – огрызнулась Лу.

Белое сухое – выбор балерин и худеющих – но я принял бутылку с благодарностью, большей частью потому, что вино было прохладным. Жажда, как верный спутник отходняка после таблеток, всегда настигала меня ночью. Пьянеть я не хотел, но не отказался бы от таинственного тумана в голове, чтобы тот скрыл тоску и превратил посиделки в танцы у ритуального костра. Хотя спустя минуту выяснилось, что танцы можно устроить и безо всего этого: малышка Лу, нежно пошептавшись с Ингольдом, неожиданно стянула с себя футболку и взобралась на журнальный столик, попутно смахнув с него абсолютно всё – безобразница.

Я застыл в немом восторге, не донеся бутылки до рта. Безумный взгляд Лу, задорные огоньки в глазах Льдинки, тело, свободное от пут – вот чего не хватало в эту ночь. А дальше случился безудержный и хаотичный танец под такую же музыку. На месте Ингольда, я бы без вопросов взял малышку на подтанцовку: тонкая, хрупкая, струилась она по волнам мелодии, как молоденький ужик сквозь влажные от утренней росы камни. В моё горло лилось вино, а представлялось совсем иное – вкус томных ласк, которые могли бы принадлежать Лу, прикосновения прохладного её, потного тела, солёные капли, срывающиеся с упругой груди, шаловливо подглядывающей сквозь кружавчики девчачьего лифчика. Нет, я не хотел с ней переспать, а поиграть перед тем, как усадить на мятые простыни посреди пыльной, заброшенной мансарды, освещённой только жалким лунным светом, и писать.

Маренго, таусинный, немного кобальта, капля бирюзы. Серый, чёрный. И лунный туман… Руки подскажут, какие краски взять. Я опять видел перед собой её, малышку Лу, тонущей в озере. И больше всего желал сейчас писать. Сию секунду! Пока сквозь движения проглядывает то самое, настоящее, чего я никак не могу найти ни в ней, ни в ком-то другом.

Как? Как взять это?

Руки дрогнули в желании ощутить тяжесть кисти, и даже вино обрело запах краски. Я выпил. И ещё. А Лу бросила на меня смешливый взгляд, как на глуповатого мальчишку, подсматривающего за старшей сестрой. Она всего лишь развлекалась, старалась не для меня, а для самой себя – чтобы провести время весело. Провоцировала друзей, заводила Ингольда и дразнила меня. Вернее, утирала нос – здесь не было скучно, а присутствующие никакие не интеллигенты, и вовсе не пытались их из себя строить. Это мой взгляд делал всё вокруг серым и тоскливым, неприглядным, как осеннее утро за день до начала зимы. Это я нёс мрачность и не мог улыбнуться, хотя сам затеял развлечение.

Надо же – а ведь всего несколько часов назад именно я догнал Ингольда, развязно шокировал его поцелуем и выманил за город. Смешно и удивительно.

И знаете, что я вам скажу? Именно тогда в моей голове родился план. Нет-нет, вовсе не коварный. А гениальный. Я будто бы его уже давно придумал, так давно, что успел позабыть. И теперь… Позже! Всё это позже!

Ну а чем закончилась ночь? Я напился до беспамятства. Что творил – помню смутно, и вовсе не собираюсь вспоминать. К Лу не прикоснулся, терпеливо проверял её нервы и присматривал за Ингольдом: их отношения оказались гораздо более близкими, чем оба они утверждали. Важный пункт в моём плане. И отличная стратегия: утром, ещё не протрезвевший, я укатил на такси вместе с малышкой, завладев телефонами всей компании и заручившись увещеваниями в вечной пьяной дружбе.