Глава 6. Ноа.

Если бы вы знали меня достаточно хорошо, то не поверили бы, что я так жутко напился ночью, а утром ещё и добавил, таким образом отключившись в незнакомом месте. Что есть алкоголь? Яд. Медленный яд для нерешительных самоубийц. Всегда можно передумать и остановить процесс, возобновить его в другое время, когда вдруг станет совсем невмоготу. Но, прошу заметить, яд довольно приятный, даже вкусный, если употреблять его с умом.

Мне же тогда нужно было одно: не самоубиться, а подольше не покидать малышку Лу. Я хотел её исследовать, рассмотреть со всех сторон, разузнать, из чего она сделана, такая ледяная, такая неживая. Художники-натуралисты часто ещё и отличные ботаники, например, рассматривают листочки, часами изучают цветки: смотрят, как на них садятся бабочки, как нащупывают нектарники¹⁹ в поисках наисладчайшего удовольствия, и быстрыми движениями делают наброски света и тени в своих блокнотах, а после сидят перед этюдниками и пытаются воссоздать увиденное. Но в моих руках не было ни блокнота, ни карандаша, ни даже захудалого кусочка угля, чтобы бегло изобразить Лу. А ведь изображать-то ещё было нечего.

Да, можно создать обыкновенный портрет, можно заложить сюжет… Но классика, реальность – вызывали отвращение. Что увидит зритель, кроме хрупкого тела и загадочного взгляда? Что почувствует, кроме жалости, вожделения и удивления? Ни-че-го! Но все эти чувства ни капли общего не имеют с малышкой.

Голова, перегруженная идеями и образами, гудела как трансформатор. Я лежал на чём-то мягком среди ароматов женских цветочных духов и навязчивого стирального порошка, коим пахло постельное бельё, и это несколько скрашивало тяжёлое похмелье. Было ли оно?

Я разлепил глаза и осмотрелся: тошнотворно-розовое одеяло, пушистое, как свежая сахарная вата, белый потолок без люстры. Вместо неё – точечные светильники. Сквозь двойные полупрозрачные шторы пробивался нежный солнечный свет, и комната превращалась в обиталище сказочной феи. Однако атмосферу портили тёмно-малиновые стены с неоднозначными надписями в чёрных рамках. Вообще, вся спальня не напоминала привычные русские интерьеры. Чем-то зарубежным, слизанным из простеньких сериалов, веяло ото всего, кроме этих «картин». И даже комод, выкрашенный в тот же противный, нежный розовый цвет, говорил об одном: здесь живёт ненормальная девчонка-подросток.

Приподнявшись в попытках окончательно проснуться и начать соображать здраво, я сел и принялся читать:

– Истина в вине, – дальше, мелкими буквами, – а здоровье – в воде. Но топиться лучше в белом.

Следующая таинственная фраза:

– Цель оправдывает средства, – и приписка, – если цель – спасение души, то цель оправдывает средства²⁰.

И ещё одна:

– Жизнь коротка, искусство вечно, – внизу, тем же мелким шрифтом, – жизнь коротка, путь искусств долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно²¹.

На другой стене фразы были написаны разными языками, и я не успел в них вчитаться, ибо белая комнатная дверь распахнулась, явив моему взору видение, сколь очаровательное, столь и воинственное: на пороге стояла малышка Лу с чёрным полотенчатым тюрбаном на голове, лицо её было спрятано под тканевой маской, а тощее тело хранил в своей утробе махровый тёмно-фиолетовый халат.

– Проснулся? – глянула она на меня холодно.

– Как видишь, – с превеликим удовольствием я потянулся и понял, что раздет. – Эй, а почему я голый?

– У себя и спроси, – хмыкнула Лу и прошла к зеркалу у стены рядом с комодом, которое я по каким-то причинам проигнорировал при беглом осмотре.

– Не помню ничего.

– Пить надо меньше.

Я наблюдал, как малышка тонкими пальчиками поправляла маску, но лицо её оставалось совершенно безразличным к тому, что она видела в отражении.

– Сам разделся. Бузил тут, что одетым спать не привык, что в уличном негигиенично, и вообще, требовал, чтобы тебя оставили в покое. Дурь и дичь. Так что, принцесса, пришлось уступить место. Ясно? – она повернулась ко мне и исподлобья посмотрела так пристально и строго, что стало смешно.

– Ах это… Ну да. Я не люблю спать в одежде.

– И в гостях?

– Везде. Кстати, а где…

– Вон, пришлось собрать. Ты раскидал своё шмотьё по всей квартире, – она указала на комод. Там, действительно, кое-как валялась моя одежда, а я и внимания не обратил. Такие мелочи…

– Прими мою великодушную благодарность.

– Клоун, – дёрнула плечиками Лу. – Одевайся, я вернусь через пять минут, тогда сообразим, что с тобой делать.

Конечно, я никуда не стал спешить. Да и зачем? Здесь, в этой квартире, можно было найти много всего, что приоткрыло бы завесу тайны. Я даже ухмыльнулся такому типичному сравнению. Первым делом, поднявшись с кровати, я распахнул шторы, за которыми пряталась солнечная, утренняя Москва. Район показался смутно знакомым, но вид из окна – обманчивая штука, – подскажет то, что захочет разум. И вот, находясь у самого МКАД, ты можешь думать, что проснулся в шаге от центра. Но меня не провести: Лу жила где-то между Садовым кольцом и ТТК²². Хотя эта информация мало что могла дать.

И всё же, вспомнив, что надо одеться, я отвлёкся от созерцания окрестностей и добрался до противного розового комода, где кучей лежали вещи. Эло не стала бы так безобразно сваливать одежду, чтобы потом она оказалась мятой и выглядела только что вытащенной из помойки. Но я сам отдался в руки Лу на эту ночь, так что не стоило возмущаться. Лениво я натянул трусы и влез в джинсы, даже не собираясь облачаться в футболку. Обойдусь. Такими пафосными утра бывали только, если я ночевал у родителей, но сегодня мне это чувство было не нужно.

В ванной всё ещё шумела вода, так что я имел возможность обследовать комнату, только делать этого не стал: взгляд зацепился за чуть выдвинутый верхний ящик моего принцессного недруга. Из него кокетливо торчал кружавчик ночной рубашки или чего-то подобного, что в огромных количествах таилось у Эло в гардеробной, что я любил непомерно и жадно. Кружавчик белый, на удивление. Осторожно выдвинув ящик, я вытащил шёлковую маечку на тончайших бретелях, невесомую, такую нежную… Уткнувшись в неё носом, вдыхал девичий, цветочный аромат. Везде они, ненавязчивые, сладковатые… Только вот Лу никак не вязалась с легкомысленностью и радостью цветущего фруктового сада.

Что же ещё пряталось в ящике? Не подумайте, у меня нет привычки копаться в чужих вещах, просто так вышло, что тогда мне захотелось ощутить ещё что-нибудь, найти важное, раскрывающее малышку больше, в том самом противоречии, что делает людей притягательными и вызывающими неподдельный, самый настоящий исследовательский интерес. Я вынул крошечные шёлковые шортики в комплект к топу, коротенькую чёрную ночнушку, наткнулся на чужеродные в этой компании ажурные чулки, под которыми покоилась будто бы столетняя, грубая, хлопковая футболка длиной чуть не до колен. И уже было собрался вернуть всё на место, как заметил в углу коробку. Самую простую, какую можно купить в любом хозяйственном магазине для хранения мелочей. Крышка была сдвинута.

Я не подумал оглянуться, не захлопнул стыдливо ящик, но осторожно отложил вещи и заглянул в удивительное нутро коробки: хотелось рассмеяться в голос от идиотской, придурковатой эйфории. Вот уж не ожидал обнаружить склад взрослых игрушек! Даже моя искушённая Эло не пользовалась заменителями тела человеческого, а у малышки хранилась целая коллекция: вибраторы всех мастей и цветов, наручники и хвосты, как из дешёвого порно, масла, гели и прочая дрянь. До самого дна я не стал докапываться, понимая, что там не найду ничего более ценного, чем лишь отдалённо похожий на живой, член. И не один. Вместо этого, едва сдерживая хохот, рвущийся наружу активнее похмельной тошноты, я вывалил богатство Лу на постель.

Вот это и нужно на холст! В розоватых рассветных облаках, невинных, неприкасаемых собрать всю пошлость и развязность грязными разноцветными пятнами, размытыми плевками на девственном поле. И пусть каждый думает, что хочет. В меру своей морали, испорченности и этики. Да!

– Ты… – начала от двери Лу и застыла. Взгляд её с меня перекинулся на постель и сделался мрачным. – Это что?

– Случайно нашёл сокровища, – хохотнул я, не в силах сдерживаться.

– Кто разрешил рыться в моих вещах? – по нарастающей давила словами малышка, в один шаг оказавшись рядом.

– Никто, – я пожал плечами и снова улыбнулся. Невозможная, глупая драма. – Прелестную маечку хотел поправить, выскользнувшую наружу.

– Гад!

Тонкая, по-русалочьи водянистая ладошка Лу с размаху оставила отметину на моей щеке. Неожиданно, но очень забавно.

– Прости. Но, может, лучше заменить пластиковые игрушки на живую плоть? Она хотя бы тёплая и податливая, неж-на-я…

– Да что б…

И снова удар, к которому я был готов. Увернувшись, схватил малышку и повалил на кровать, крепко прижав своим телом. Страха в её глазах не было, только удивление и капля обиды. Я держал тонкие запястья и тяжело дышал, предвкушая борьбу. Ощущение чужой кожи, чужого запаха – не Эло – будоражило если и не животное, то немного зверское начало, будило азарт и жажду нового.

– Зачем тебе эти штучки? Порнхаб? Онлифанс? Вебкам?²³ – шептал я, поводя носом вдоль шеи Лу, отчего воздух втягивал шумно и нетерпеливо, как наркоман.

– Отвали! Не хочу я!

– А разве я тебе что-то предлагал?

– Уйди! – она попыталась меня пихнуть ногой, но силёнок не хватало.

– Дрожащая лань… Так ведь? Мы могли бы неплохо поиграть с тобой, как считаешь?

– Прекрати! Я не хочу! Не хочу! Ты залез в мои личные вещи!

– Если б не залез, оказались бы мы тогда так близко? – чтобы ещё чуть-чуть подразнить её, увериться в том, что все реакции – пустая показуха – я осторожно прикоснулся губами к мягкой коже под ушком.

– Не надо, Натан!

– Вот ты уже и имя моё вспомнила… – я продолжал, Лу сопротивлялась для вида.

– Изнасилование карается по закону!

– А разве я делаю тебе больно? Или подавляю сопротивление?

– Да!

Взгляд её застыл на моих глазах, и в нём мелькнул болотистый огонёк, блуждающий, холодно-лунный. Русалка!

– Да?

Губы наши соприкоснулись на мгновение, прошлись друг по другу взмахом птичьего крыла – игра легализована.

– Не хочу я. Нет, – твёрдо произнесла малышка и вцепилась в меня руками, которые я за секунду до этого отпустил. Но вцепилась не в желании сделать больно, а в стремлении притянуть к себе. Ближе. Ещё ближе.

– Ну, нет так нет, – безразлично бросил я, убегая от прикосновения губ. Резко подхватив неудавшуюся любовницу под спину, я поднял её и поставил прямо перед собой.

– Псих, – выдала Лу, извернулась и легонько цапнула зубками мочку моего многострадального уха.

– Извращенка! – не остался я в долгу.

– Завтрак?

– О! Никогда не откажусь.

– Вперёд!

Она выпихнула меня из комнаты, и я поплёлся по коридору в сторону кухни. Не самая большая, немного вытянутая, с двумя окнами и тёмной мебелью под дуб. Разительное отличие от спальни.

– Держи, – малышка кинула в меня жестяную банку и кивнула на кофемолку. – Вари кофе, если любишь.

– Я бы и чаем обошёлся.

– Вари, говорю. На двоих. Быстрее в себя придёшь и свалишь из моего пристанища.

– Гостеприимная хозяйка!

– Каков гость…

Я повертел в руках банку, открыл и принюхался – аромат не очень яркий, но вполне приличный. Для похмельного утра и такой вариант годился.

– Чего смотришь? Кофемолкой никогда не пользовался? – встряла Лу неожиданно грубо и даже нахально улыбаясь.

– Издеваешься?

– Да.

– У меня дома кофемашина сама всё делает.

– Буржуй?

– Нет. Гораздо приятнее…

– О?..

– Богема, – я сыпанул горсть гладких зёрен в кофемолку, и удивление малышки пропало в шуме. – Сколько ложек?

– На двоих!

– Слушай, давай чай?

– Будешь брыкаться, в два счёта тебя выставлю.

– Малышка Лу? Нет. Ингольд что-то напутал. Ты монстр.

– Очень смешно. Богема.

– Смешно – это твоя розовая комната, – не найдя ничего, кроме небольшой кастрюльки (Лу даже не подумала подсказать), я залил кофе водой и поставил варить, сам облокотившись на рабочий стол рядом с плитой. Малышка же успела нарезать хлеб и смешать в миске творог со сметаной и замороженными ягодами. Спартанский завтрак.

– Она не моя.

– А чья? Вещи-то твои.

– Мои. А комната – нет.

– Ну и? Я жду откровений.

– Да пожалуйста, – Лу со вздохом опустилась на старый деревянный стул, какие я помню ещё по тем временам, когда бабушка и дедушка были живы. Круглая сидушка ненадёжного вида и спинка, упрямо обнимающая гостя. – Это комната сестры моего брата.

– Чего? Разве сестра брата не твоя сестра?

– Нет. Потому что брату она родная, а мне – нет. Да мы и с братом не родственники. Наши родители сошлись, когда нам было уже далеко за восемнадцать. Я одна, а их двое. И где-то далеко, за тёмными морями и глухими лесами, – Лу хмуро рассмеялась, – у нас есть не совсем общая сестрёнка. Но, слава Всевышнему, мы почти не встречаемся и не можем оказывать на неё пагубное влияние.

– Пагубное? Ха. Ещё бы, с таким арсеналом в комоде.

– Если бы только это… – мрачно взглянула на меня малышка. – Кофе бежит.

– Ах ты ж, – я схватил кастрюлю за ручки и с шумом поставил на столешницу, почти бросил. – Горячо!

– Наливай. Может, полегчает.

– По тебе не скажешь, что мучаешься похмельем, – непривычно было возиться на кухне, обычно этим занята Эло, но и она почти ничего серьёзного не готовит. Но дома, там, где живут родители, кухня – место почти святое, место свершения важных разговоров, весёлых празднеств и долгих обиженных вечеров.

– Взаимно.

– Держи, – я протянул ей кружку.

– А живу я с братом, – внезапно продолжила Лу. – Сестра его съехала полгода назад к парню. Комнату отдала донашивать мне. Так что я только картинки повесила, чтоб разбавить…

– Ну… Мне даже понравилось спать в сахарной вате.

– Пошло.

– Кто бы говорил.

– Ага. Ну а ты, Натан. Чем живёшь?

– Ваша ненаглядная Льдинка не говорил? – кофе оказался слишком крепким, и я, оставив чашку на столе, подобрался к окну. Вид почти ничем не отличался от комнатного, только теперь я понял, что день перевалил за полдень. Во всяком случае, солнце стояло слишком высоко и для утра, и для вечера.

– Говорил. Натан – художник. Но кто поверит?

– Ты? Нет? – я не сводил взгляда с улицы. Хотелось убедить малышку в том, что она рулевой и держит вожжи в своих руках.

– И это прямо-таки твоя работа?

– Если так можно сказать.

– Значит, талант?

– Талант.

– И что ты рисуешь? – она подошла и едва ощутимо изобразила что-то на моей голой спине. Мурашки.

– Пишу, – я подождал, пока Лу успокоится и прекратит заниматься ерундой, но ей, похоже, доставляло удовольствие обозначать прикосновения. – Тебе не понравится.

– Почему?

– Современное искусство нравится меньшинству.

– А…

– Я могу реализм, могу разные техники и материалы, прекрасно владею графикой. Образование, детка – значит не так уж и мало. Но не люблю делать то, что делают многие. Зачем повторяться, если можно создавать своё? Передать внешность в деталях могут фотографии. Сделать с неё копию – прекрасно. Но это ремесло, а не искусство. Я всегда показываю суть. Чувства – вот что имеет значение. Мысли. Если человек смотрит на картину и восхищается тонкостью работы – это провал! Но если он чувствует, думает, начинает что-то понимать… Проникать вглубь явлений, личностей и даже вещей! Для этого совершенно не нужно точного сходства. Оно может навредить… Кубизм, авангардизм? Слышала? Постмодерн?