Глава 4

«Коли во сне тобе в очи приглядятся — запомни, какого они цвету. Може, то единственное, что тобе и доведется разглядеть, опосля того как проснешься. Иной раз глянут — будто в колодец, и нету тому взгляду ни дна, ни берегов. А иной — ровно звездочки, теплы, домашни. Так и мечено: кто с добром пришел, а кто — по свою душу». — Из слов травницы Лукерьи Верещагиной.

Два дня пролетели как один тягучий сон, в котором все было немного не так, как надо.

Вера хлопотала по хозяйству — гремела ведрами, поправляла занавески, стирала, выметала сор из сеней. Делала все молча, быстро, не глядя на сестру. Людмила помогала — чистила картошку, полола грядки, носила воду из колодца. Руки делали привычную работу, а в воздухе между ними висело невысказанное. Да и мысли все время возвращались к тому разговору за чаем. К несчастным Альбине и Анне. К мертвым младенцам, лежащим рядом с матерями. К словам сестры: «Нечеловеческое что-то».

Сестра, будто почувствовав, что Людмилу тянет расспрашивать об убийствах, сама переводила разговор. Про огурцы — в этом году у всех уродилось так много, хоть на пять зим засаливай. Про соседского кобеля, что опять кур в трех дворах передушил. Про керосин, который теперь нужен особенно, а запасти вдоволь только Хомяков сумел и спекулирует, чуть ли не вдвое набавляя цену.

Слова произносила быстро, деловито, и в голосе иногда проскальзывало раздражение на то, что приходится вообще говорить. А однажды, когда Людмила осторожно спросила про Альбину, Вера резко оборвала:

— Не надоть про энто. Я сказала — не надоть.

И отвернулась к печи, давая понять, что разговор окончен. Но через минуту уже подавала сестре чистое полотенце, и голос звучал обычно, по-домашнему:

— На-ка, вытри руки-то. И чайник ставь, я пирогов достану.

***

На третий день, ближе к вечеру, Вера повела сестру к колодцу, что стоял на развилке у старой раскидистой ивы. Показала, где лучше набирать воду — из левого сруба, там чище. И тут же они столкнулись с Манькой-веселушкой. Та полоскала тряпку в корыте и при их появлении выпрямилась, улыбнувшись во весь рот.

— Ой, Людмила Сергевна! — всплеснула руками Манька и уважительно кивнула. — А я вас давеча на лавке приметила. Думаю, вроде знакомая, а вроде нет. А энто ж вы! Вы ж приезжали как-то давно, лет двадцать как. Маленька така были, худенька, все с книжкой сиживали. Нисколько не изменилися!

Людмила всмотрелась в круглое, румяное лицо, обрамленное цветастым платком, и где-то в глубине памяти действительно шевельнулось смутное узнавание. Кажется, эта бойкая женщина когда-то торговала на рынке семечками или пирожками. Или просто вечно мелькала перед глазами в прошлые приезды.

— Манька-то наша, веселушка, — подсказала Вера, усмехнувшись. — Ты ее не помнишь? Она ж везде первая. И на лавке, и у колодца.

— Помню, помню, — вежливо кивнула Людмила, хотя на самом деле ловила в памяти лишь смутный образ говорливой женщины.

Манька, не переставая улыбаться, вдруг посерьезнела, глянула куда-то в сторону леса, где за крышами угадывался край Повитухина Лога, и сказала негромко.

— А ты, милая, тута не задерживайся. Не к добру ты в энтот раз приехала-то. Видать, упырица-то не на шутку разбушевалася...

— Мань! — Вера шагнула вперед, загораживая сестру собой. — Ты чего мелешь-то? Человек токмо приехал, отдохнуть хочет, а ты...

— Да я ничего, — Манька снова натянуто улыбнулась. — Я ж как лучшее. Попросту чую я... Ну да ладноть. Пойду я, дела ж.

Она подхватила корыто и, не прощаясь, засеменила к своей избе. Сестра же проводила ту взглядом и покачала головой. А потом резко повернулась к Людмиле. Глаза были злые.

— Баба-то она добра, да язык — помело. Вечно каркат, а сама не знат чего. Ты не слушай, — бросила она и не дожидаясь ответа спешно направилась к дому. Людмила едва поспевала за ней.

— Ты огурцы-то не трожь, — говорила она ровно. — Они вон тама, под укрытием. Я сама опосля мокрицу подергаю.Позже они молча пололи грядки. Она краем глаза видела, как Вера иногда останавливалась, смотрела куда-то в сторону леса, и лицо ее становилось чужим, застывшим. А потом сестра встряхивала головой, будто отгоняла что-то, и снова склонялась над грядками.

***

Сон не приходил — сначала была только темнота, в которой ворочалась усталость за день и никак не могла улечься, найти себе место. Людмила вертелась вместе с ней, скидывала одеяло и натягивала снова. Слушала, как за стеной посапывает Вера, как где-то далеко, за огородами, ухает выпь — уныло, будто кукушка считает чьи-то годы. Но дрема все же взяла свое и темнота расступилась.

Она стояла на краю Повитухина Лога. Но болото это светилось. Изнутри, от самой воды, поднималось золотистое, теплое сияние, какое бывает в церкви от множества свечей, когда смотришь на иконостас и, кажется, что все лики ожили, внемля молитве. Туман мерцал, переливался перламутром, и в нем угадывались очертания тропинки. Узкой, едва заметной, но ведущей куда-то вглубь. Туда, где свет становился гуще, словно кто-то разлил расплавленный мед.

Людмила сделала шаг. Нога ступила на мох — мягкий, пружинистый, совсем не болотный. Сухой. Теплый.

— Иди ко мне, — сказал кто-то. Голос был тихий, детский, но слышался отчетливо, точно говорили прямо в ухо. — Не бойся. Я здесь.

И она послушалась. Тропинка вилась между кочек, обходила зеркальца воды, в которых отражалось не небо, а что-то другое. Лица? Тени? Людмила не всматривалась, боялась отвести взгляд от дорожки.

Но потом подняла голову и увидела мальчика. Он стоял на тропинке, шагах в десяти. Неподвижно, как изваяние. Свет падал на него откуда-то сзади, золотил волосы, и они казались не просто светлыми, а прозрачными, как у ангелов на старых иконах. Худенький, тонкий, в длинной, не по росту рубахе — такие раньше носили деревенские мальчишки, подпоясываясь веревкой, чтобы не спадала. Она была старая, выцветшая, но чистая. Босые ноги чуть касались мха.

Людмила подошла ближе. Мальчик тепло смотрел на нее разными глазами: один светло-карий с зелеными крапинками, а другой темный. И в этом взгляде была такая глубина, что можно смотреть вечность и не увидеть дна.

— Ты кто? — хрипло спросила Люда.

Мальчик улыбнулся. Грустно, совсем по-взрослому, так что у нее сжалось сердце.

— Я тот, кто ждал тебя, — произнес он тихим голосом, но она слышала каждое слово. — Ты долго шла.

— Откуда ты меня знаешь? — она шагнула еще ближе. Теперь их разделяло не больше двух шагов. — Мы никогда не встречались.

— Встречались, — он покачал головой. — Только ты не помнишь. Ты многих не помнишь. А я храню память обо всех.

Он протянул очень худенькую руку с длинными, почти прозрачными пальцами. На ладони лежал маленький узелок, перевязанный суровой ниткой в три оборота. Узел был затянут туго, но не намертво — казалось, стоит потянуть за кончик, и он развяжется сам.

— Что это? — спросила Людмила.

— Развяжешь — узнаешь, — напевно ответил мальчик. — Только не сейчас. Потом. Когда поймешь.

— Что пойму?

Он посмотрел на нее долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Людмилы перехватило дыхание. Тоска. Бесконечная, старая, как это болото, как эти леса, как сама земля под ногами.

— Что я тоже хочу домой, — сказал он тихо. — Что я тоже жду... тепла.

Людмила протянула руку, чтобы взять узелок, но пальцы прошли сквозь ладонь мальчика. Он таял. Прямо на глазах растворялся в золотистом свете и становился прозрачным, как тот туман, что стелился над болотом. А она почувствовала такое щемящее сожаление, что не могла сдержать слез.

— Не уходи! — выкрикнула она. — Постой!

— Я не могу уйти, — донесся голос уже откуда-то издалека, с той стороны света. — Я всегда жду. Ты только не бойся. Ты — та, кто сможет. Я знаю.

И исчез. Остался только вздох. Тоненький, едва слышный, но такой отчетливый, что Людмила вздрогнула всем телом.

— Я так долго ждал...

Она хотела бежать за ним, кричать, звать, но ноги приросли ко мху. А свет вокруг начал меркнуть, туман сгущаться и превращаться в обычную ночную темень. Болото вдруг стало черным, страшным, нахохленным, каким ему и положено быть.

Людмила судорожно открыла глаза. В комнате было светло — солнце уже заливало половину кровати, играло зайчиками на стене, на полу, на старой тумбочке. За окном перекликались петухи, где-то гремели ведра, пахло утренним дымом и свежим хлебом.

Она села и прижала руку к груди — сердце бешено колотилось и никак не хотело успокаиваться. Она взглянула на ладонь — пусто. Ни узелка, ни нитки. Только линия жизни, линия судьбы и мелкая дрожь в пальцах. И... снова маленький ивовый листик на одеяле рядом. Она коснулась его, и тот рассыпался в прах.

— Сон, — сказала она вслух. — Просто сон.

Только голос прозвучал совсем неубедительно.

Она еще долго сидела, глядя в стену, а в мыслях все еще стоял тот мальчик. Его глаза, улыбка и слова, которые въелись в память: «Я тоже хочу домой. Я тоже жду тепла».

***

На кухне вкусно пахло сдобой и топленым маслом. Вера хлопотала у печи — поворачивалась легко, несмотря на возраст, будто не было за плечами ни шестидесяти семи лет, ни тяжелой жизни, ни похороненного два десятилетия назад мужа. Она была из той породы женщин, что умеют делать все: и скотину обиходить, и пирогов напечь, и беду обнять так, что та непременно отпускает.

При мыслях об этом у Людмилы снова подступил к горлу ком.

На столе уже дымились пирожки — румяные, пухлые, с поджаристыми бочками, разложенные на расшитом полотенце. Рядом стоял заварной чайник, укутанный в вафельное полотенце, чтобы подольше держал тепло. Старые глиняные кружки — подарок матери Лидии на свадьбу, были чуть с отбитыми краями, но вымытые до блеска. Сахарница с желтым колотым сахаром. Банка с вишневым вареньем — прошлогодним, но все еще пахнущим летом.

— На-ка вот, ешь, — суетилась Вера, ставя перед сестрой тарелку и пододвигая пирожки. — С пылу жару. Я напекла, покамест ты дрыхла. Сегодня с яблочками. Помню, ты любишь.

— Спасибо, родная! Еще бы с черной смородиной. М-м-м!

— Дык, и с ей есть! И с творогом тож, — она как-то виновато улыбнулась, словно разрешила себе лишнее тепло и теперь корила себя за это.

— Ты просто волшебница!

Сестра не ответила, отвернулась к печи и загремела заслонкой.

— Ну как спалося? — уже отстраненно спросила она, не оборачиваясь.

Людмила взяла один пирожок, отломила край, но в рот не положила. Она застыла, глядя в окно, за которым начинался необычно серый, неприветливый день.

— Нормально, — ответила она и сразу отвела взгляд.

Вера с минуту смотрела на сестру, прищурившись, как на незнакомый цветок в огороде — вроде красивый, а вдруг сорняк?

— Не ври, — сказала она просто, без нажима, но так, что спорить было бесполезно. — Я ж тебя, Люська, всю жизть знаю. Ты когда врешь, у тебя ухо левое дергатся. Вон, глянь-ка в зеркало — пляшет как бешено.

Людмила машинально потрогала мочку уха и только потом поняла, что попалась. Так же, как когда-то в детстве. Сестра всегда могла без труда поймать ее на лжи. Она невесело усмехнулась.

— Что случилося-то? — Вера подперла щеку рукой. — А-ну сказывай давай.

Людмила долго не решалась. Мешала ложкой в кружке, смотрела, как кружится заварка, как поднимаются со дна чаинки, будто маленькие утопленники. Но потом все-таки собралась с духом.

— Сон мне приснился, Вер. Странный.

— Ну сон — оно понятно, — кивнула сестра. — Мне тож всяко снится. Особливо опосля того, как...

Она не договорила. Этого и не требовалось.

— Мальчик, — продолжила Людмила. — Стоял на болоте. На Повитухином Логу. Помнишь, ты вчера мне показывала? Звал меня. Глаза у него... один светлый, другой темный. Я таких никогда не видела.

Вера перестала улыбаться. Лицо ее стало серьезным, даже строгим, точно она примеряла на себя роль не сестры, а кого-то другого — хранительницы каких-то тайн, о которых не положено знать неподготовленным.

— У Петровича, у Глушкова, дочка така была, — наконец сказала она негромко. — Родилася така. Давно уж, десяти годов не было, как утопла в трясине-то. Мать ее, Глушкова жена, с горя померла опосля, царствие им небесно.

Она замолчала, а потом вдруг, не глядя на Людмилу, с укором добавила:

— А ты б и не вспомнила, небось. У тебя ж свои дела.

Людмила вздрогнула, а та тотчас же засуетилась, пододвинула к ней вазочку с вареньем и быстро заговорила, стараясь загладить упрек:

— Ты ешь, ешь. Вишнево. Душисто дюже.

Она сдержала слезы, кивнула и потянулась к пирожку. И стала отвлекать себя мыслями о дочке участкового.

«Гетерохромия. Нечасто, но встречается. С медицинской точки зрения — просто особенность пигментации радужки. Никакой мистики. А утонула... что ж, дети тонут везде, не только здесь».

Она хотела сказать это вслух, но Вера смотрела так серьезно, что язык не повернулся спорить. Только спросила:

— А когда это случилось? Давно?

— Дык, годов двадцать уж будет, поди. Или близко к тому.

Она замолчала, потом добавила, глядя куда-то в сторону, за окно, где за огородами темнел край леса.

— Токмо ты не бери в голову, Людка. У нас тута место тако. Сны всяки привидятся. Особливо чужим. Видать, потому и гостей не дозовешьси.

Эти слова больно резанули слух. Вера не простила. А, может, не простит уже никогда.

— Что значит «чужим»?

Сестра отвела взгляд. Долго смотрела на образа в красном углу, где теплилась лампадка, а потом быстро перекрестилась.

— Приезжие, говорю, частенько жалуются, — сказала она нехотя. — Снятся им сны странны. Про болото, про детей, про... ну, про всяко, что лучше не знать.

— А что именно им снится? — спросила Людмила, стараясь, чтобы голос звучал почти безразлично. — Есть какие-то закономерности? Или просто хаотичные кошмары? В медицине это называется «транзиторные психотические состояния на фоне смены обстановки». Воздух другой, вода, питание — все влияет.

— Я думаю, энто воздух такой. Или вода у нас особенна. Или...

Вера запнулась, подбирая слова, и виновато посмотрела на сестру.

— Ну, место тако. Нехороше. Сама знашь, люди тута веками жили, всяко бывало.

— Какое — всякое? — не отставала Людмила. Она уже забыла про пирожки, про чай, про все на свете. — Ты расскажи, Вер. Я же чувствую: ты не договариваешь.

— А чего договаривать-то? — Вера махнула рукой, но вышло неубедительно. — Жили люди, рожали, помирали. Сказки старушечьи — они на то и сказки, чтоб детей пужать. А ты взрослая, ученая, должная понимать. Воздух, говорю, особенный. Болотны испарения. В их, сказывают, микробов всяких полно, кои на мозги давят.

— Микробов? — Людмила криво усмехнулась. — Ты же в бога веришь, а про микробов вспомнила.

— А бог и микробов тож создал, — назидательно подняла палец сестра. — Для чевой-то они нужны. Можно, для того, чтоб мы сны странны видали и не лезли, куды не просят.

Она встала и засуетилась у печи, давая понять, что разговор окончен. Но Людмила видела: сестра что-то прячет за молчанием. Что-то, о чем говорить не хочет. Или боится.

— Вер, — позвала она тихо. — А ты сама видела такие сны, когда сюда приехала? После того, как замуж вышла?