— Ладноть, — сказала она уже спокойнее. — Оставайся, коли так. Дня на три. Но я тебе вот что скажу, Люсь. Ты человек взрослый, сама решай. Токмо опосля-то не вини меня. Я тебя гнала — ты не поехала. Сама выбрала.

— Сама, — кивнула Людмила, улыбаясь.

Вера посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом, потом вздохнула и полезла в буфет за конфетами.

— Чайник согреть надоть. Остыл, зараза, совсем. Да и темнеет уже. Завтра разговоры разговаривать будем.

Людмила взяла чайник и подошла к плите. Руки дрожали, но она не прятала их — пусть Вера видит. Пусть знает, что ей тоже страшно. Но уехать она не может. Не теперь.

За окном сгущались сумерки, и где-то там, за огородами, начинал свой неспешный, страшный танец Повитухин Лог. Но Людмила смотрела на сестру, которая гремела заслонкой, на ее седые волосы, выбившиеся из-под платка, на натруженные руки, и думала: «Не брошу. Больше никогда не брошу, родная».

— Вер, — она поставила кружку на стол и обхватила ее ладонями, словно искала тепла. — Расскажи еще про... ну, про эти смерти. Ужас какой все-таки... А вторая женщина?

Вера долго молчала и смотрела в свою кружку, на остывшую заварку и нервно теребила край платка.

— Анька то, — наконец выдохнула она. — Внучка Полесьевых. Помнишь Варвару-то?

— Тех, что...

— Тех самых. Дом-то их опосля смерти пустой долго стоял. Ромка, сын-то, опосля школы сразу уехал — в город, на стройку. Сказывали, женился там, детей завел. А в Замшелое боле ни ногой, — она вздохнула и покачала головой. — А тута, года три назад, Анька заявилася. Молчунья така, страх! Даж «здрасте» не всегда бросит. Но вообще девка хороша была, уважительна. Дом расчистила, участок, курей завела. А опосля пузо расти начало. Ясно всем стало — брюхатая уж прикатила.

— И кто отец? — спросила Людмила, хотя понимала, что ответа не получит.

— А кто ж его знат? — Вера пожала плечами, но как-то неохотно. — Ее не корили. Мало ли, что там у ее приключилося. Время теперя не такое, чтоб пальцем тыкать. Да и боялися ее, честно сказать. Уж больно странна была.

— Странная?

— Ну, — Вера понизила голос, хотя в избе никого, кроме них, не было. — Она ночами к трясине хаживала. Сказывали, соседи видали. Выйдет за калитку, когда все спать залягут, и — на Лог. Иной раз до утра там пропадала. Уж и фельдшерица наша, Любка, пыталася с ей говорить — мол, опасно, место гиблое. А Анька молчком, глазами хлопнет и уйдет.

— И что с ней произошло? — Людмила подалась вперед, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Нашли ее тама, — Вера махнула рукой в сторону окна, за которым темнел лес. — Утром. Рыбаки заприметили. Лежит на кочке, глаза открыты. А живот... вспоротый.

Людмила замерла. В голове защелкали шестеренки — профессиональные, въевшиеся в кровь.

— А ребенок?

— Девчушка, — Вера перекрестилась. — Рядышком, в тряпице зачуханной. Мертва тож. Анька, видать, ее из себя вынула да положила подле. И кровью истекла. А дочка... от холода, знать.

— И никто не слышал? Не видел?

— Ночью-то? — Вера горько усмехнулась. — Кто ж в ночь к Логу сунется? Тама и днем-то страшенно, а в темень — тем паче. Да и Анька — она ж молчалива была. Можно, и звала кого. Да кто б услыхал?

Людмила молчала. Внутри нее что-то дернулось и заныло — как старый шрам перед дождем.

— А зачем она по ночам на болото ходила?

— Кто ж знат-то? — Вера качнула головой и приподняла плечи, будто сбрасывала невидимую тяжесть. — Можно, травы какие собирала. Можно, просто гуляла. Девка она была тихая, ни с кем не зналася. Родителей нету, мужа нету, одна с пузом-то мыкалася. Можно, ей на болоте... спокойней было.

— Спокойнее? — удивленно переспросила Людмила. — В месте, где нечисть водится? Вы же в это верите!

— А ты не лезь, — резко сказала Вера. Голос ее вдруг стал жестким и чужим. — Не лезь, Люська. Я тебе так сказала. Чтоб знала, куды приехала. А разнюхивать да разбирать — не твоя забота.

— Моя, если сестра здесь живет, — отрезала Людмила. — Два случая за месяц. Один почерк. Если это маньяк, он будет продолжать. А следствия здесь нет. Глушков, говоришь, участковый? Много он может?

— А ты что можешь-то? — вскинулась сестра. — Ты — врачиха, а не сыщик. Приехала — и отдыхай тогда уж. А не лезь, куды не просят.

— Я боюсь за тебя... Понимаешь? Боюсь.

Вера замерла. На миг лицо ее дрогнуло, стало мягче, словно она хотела обнять и успокоить. Но тут же снова закаменело.

— Не надоть за меня пужаться. Я тута живу. Привыкла. А ты... ты уедешь скоро. И забудешь. Опять...

— Не забуду.

— Забудешь, — повторила Вера обиженно. — Как тогда забыла. Как столько лет не вспоминала даж.

Людмила хотела возразить, но слова так и застряли от справедливого замечания. Какие могут быть оправдания? Вера смотрела на нее с усталой, горькой обидой, и в этом взгляде читались и похороны Федора, и годы молчания, и одиночество, которое никто с ней не разделил.

— А про отца ребенка что говорят? — спросила Людмила, чтобы перевести разговор.

Вера отвела глаза.

— Молчат. И ты молчи, Людка. Не надоть про энто. Не наше то дело. Ромка ее в город хоронить увез. Ни с кем и словом не обмолвился, как бирюк на всех глядел.

— Но кто-то же...

— Я сказала — молчи! — Вера стукнула ладонью по столу, так что кружки подпрыгнули. — Не трави душу. Полно уж.

— Вер, я...

— Спать тебе надобно, — перебила сестра, даже не обернувшись. — С дороги же, устала.

— Вер, я серьезно. Если это маньяк, а не...

— А я тебе говорю — спать. Не лезь ты в энто. Не твоего ума дело. Убивства энти... не для городских умов они.

Людмила сжала кружку так, что побелели пальцы.

— Ты же сама сказала — две смерти за месяц. Если третья случится, а я могла бы помочь, чем-то...

— Ничем ты не поможешь! Потому как не человек энто. Глафира. Упырица. А супротив ее ни твоя медицина, ни твои смекалки не возьмут.

Она подошла к столу, взяла со стола недопитую кружку Людмилы и понесла к раковине. Движения были резкие, злые.

— Неужели ты веришь в это? По-настоящему веришь?

Вера замерла. Секунду стояла не двигаясь, а потом медленно обернулась.

— А ты не верь, — сказала она тихо. — Ты ученая, тебе видней.

— Вер...

— Хватит! Не хочу я про энто говорить. И тебе не советую.

Она вытерла руки о передник и шагнула к двери, ведущей в маленькую комнату.

— Тама ложися. Простыни свежие, подушка пуховая. Иди. Завтра будет завтра.

— Вера, — Людмила встала, сделала шаг к сестре и протянула руку, но Вера отшатнулась, будто от удара.

— Не трожь, — прошептала она. — Не трожь меня, Люсь. И не пытай. Я сказала — спать. Все.

Она развернулась и вышла, оставив дверь приоткрытой. Людмила слышала, как в соседней комнате скрипнула кровать, как Вера тяжело вздохнула и затихла. Она постояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, на полоску света, что пробивалась снизу. Потом подошла к столу, взяла Верину кружку с отбитым краем и машинально поднесла к губам. Чай давно остыл, был горьким и невкусным.

«Не хочет говорить, — подумала она. — Боится. И меня боится. И за меня. И за себя».

Она пошла в свою комнату. В темноте споткнулась о порог и нащупала рукой косяк. Легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Глаза привыкли к темноте, и она разглядела знакомые трещины на побеленной известке — никуда не делись за двадцать лет. И от этого стало почему-то легче.

За стеной посапывала Вера. Иногда вздыхала, иногда ворочалась, и эти звуки — живые, родные — перекрывали тот холод, что поселился между ними.

«Уехать? — подумала Людмила. — Не могу. И остаться страшно. И бросить... не могу».

Она закрыла глаза и долго лежала, прислушиваясь к ночи. Думала о сестре, о том, как завтра снова попытается заговорить, и снова наткнется на стену.

Спать не хотелось — тело ныло от дороги, а в голове все крутились Верины рассказы. Альбина. Аня. Мертвые дети, которые лежали рядом с матерями.

«Зачем? — не понимала она. — Кому это нужно?»

А под утро, когда сон уже начал забирать ее в свою черную глубину, она услышала тихий, надорванный всхлип за стеной. И поняла: Вера не спит. Плачет. Так же, как плакала двадцать лет назад, когда хоронила Федора, а сестры не было рядом.

Людмила хотела встать и подойти, обнять, сказать «прости». Но тело не слушалось. Только слезы сами потекли по щекам.

— Прости, — прошептала она в темноту. — Прости меня, дуру.

За стеной всхлипы стихли. И ей вдруг почудилось, что кто-то плачет. Тонко, жалобно, как маленький ребенок. Она резко села на кровати и прислушалась. Тишина.

— Показалось, — сказала вслух, но сама себе не поверила. Снова легла и наконец провалилась в тяжелый сон.

***

Людмила проснулась от того, что было слишком тихо. Она открыла глаза и долго смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом вспомнила. Замшелое. Вера.

За окном все еще было темно. Настоящая, деревенская чернота, когда не видно собственной руки, если вытянуть ее перед собой. Только чуть светлел прямоугольник окна — и там угадывался лес, а в нем был тот Повитухин Лог, что уже наводил на Люду ужас.

Она прислушалась. Вера похрапывала за стеной — тихо, мирно, по-старушечьи. Где-то скрипнула половица — то ли дом оседал, то ли мышь пробежала. А потом она услышала за окном что-то странное.

Звук шел из леса. Сначала Людмила подумала, что это ветер в камышах. Но ветра не было — стояла мертвая тишина, ни один листок не шевелился. Потом — что это выпь. Но выпь кричит низко, ухающе, а это звучало... иначе. Тонко. Жалобно. Почти по-человечьи. Детский всхлип.

Людмила села на кровати, прижав одеяло к груди. Сердце безудержно колотилось. Она успокаивала себя: «Глупости. Ночь. Непривычное место. Природа. Звуки разносятся странно».

Но всхлип повторился. Теперь явственнее. И в нем было что-то детское, беспомощное. Будто маленький ребенок плакал там, в темноте, за лесом, у края трясины. Плакал и звал. Кого? Маму?

Людмила встала. Ноги сами понесли ее к окну. Она отдернула занавеску и вгляделась в темноту. Ничего. Только чернота и редкие, едва заметные далеко впереди болотные огни. Они плясали, перемигивались, то вспыхивая ярче, то затухая почти до точки.

Плач стал громче. Теперь Людмила отчетливо слышала: там кто-то есть. Кто-то маленький, одинокий, кто не знает, как вернуться домой. И он зовет... ее.

Она положила ладонь на стекло. Оно было ледяным, как та вода в поезде.

— Кто ты? — прошептала она одними губами.

Плач стих. На мгновение повисла мертвая тишина. А потом из темноты донесся шепот. Она не разобрала слов. Это был просто звук — шипящий, влажный, похожий на то, как вода засасывает что-то в трясину. Но она поняла его смысл. Там кто-то знал ее имя. Кто-то ждал ее.

Людмила отшатнулась от окна, задернула занавеску, нашарила лампу на тумбочке и зажгла ее. Свет разогнал темноту по углам, и сразу стало легче. Комната обрела обычные очертания — кровать, стул, тумба.

Она долго сидела, глядя на огонек лампы, и слушала тишину. За окном больше ничего не было слышно.

— Все хорошо, — сказала она себе. — Просто усталость. Нервы. Все ночи странные, когда ты в чужом доме.

Она потушила лампу и легла, накрывшись одеялом с головой. Долго не шевелилась, прислушиваясь к каждому шороху. Но тишина хранила молчание. И только когда сон уже начал забирать ее в свои владения, она услышала снова. Тихо. Едва слышно. Почти ласково.

— Лю-ю-юдми-и-ила...

Она замерла.

— При-и-иди ко мне-е-е...

Голос был детский. Но старый. Древний, как этот чертов Лог. И в нем звучала такая тоска, что у Людмилы сжалось сердце. Она не ответила. Лежала, зажмурившись, и молилась богу, в которого никогда не верила, но сейчас просила, чтобы это прекратилось.

И все действительно закончилось. Голос стих, но эхо его все еще дрожало в воздухе. Она лежала, вцепившись в одеяло, и боялась даже дышать.

Она зажмурилась, пытаясь успокоиться.«Это не может быть реальностью. Это галлюцинация. От усталости, от этих рассказов, от смены обстановки. Или... или там действительно кто-то есть? Маньяк прячется в лесу и пугает людей?»

Решение принесло странное облегчение. Она повернулась на бок и приказала себе спать. Ночь тянулась долго, но больше никаких голосов не было.«Надо уезжать. Завтра же. Что-нибудь придумаю. И Веру уговорю поехать со мной. Хоть на неделю. Нельзя ее здесь оставлять одну».