Глава 5

«Перед лихой годиной завсегда тихошенько быват. Да таково покойно, что слыхать, как трясина дышит — воздыхает, ровно живое. И токмо дурни нечуйные того дыхания не чуют. А уж коли в ночи помстится тобе, что кто-то кличет, гласом тонким, жальниковым, — не оборачивайся, зась! А оборотился — ступай. Все одно не отступит, не ослобонит, до самого скона доведет. Знамо, твой черед приспел». — Из сказаний Замшелого.

Людмила остановилась на краю деревни, перевела дыхание и только тогда поняла, что не отдавала себе отчета, куда идет. Просто шла — и все. Будто кто-то невидимый взял за руку и повел, а она, как во сне, подчинилась.

— Глупость какая, — сказала она вслух, но голос прозвучал сипло и неубедительно. — Надо же, как развезло от деревенского воздуха.

Поле стелилось под ноги ровно, как выглаженное, — желто-зеленое, с редкими кустиками полыни и вкраплениями синих цикориев. Тропинка вилась меж ними узкой, едва заметной ниткой, протоптанной, видно, не одним поколением деревенских, что ходили сюда за клюквой или за камышом. Где-то далеко, на самом краю поля, маячила одинокая фигура — то ли человек, то ли ствол сухого дерева, — но Людмила не всматривалась. Она смотрела туда, где за полем начиналось болото.

Повитухин Лог лежал в низине, будто в чаше, окруженный низкорослым ольшаником и ивняком. Отсюда, с пригорка, он казался не страшным — просто мохнатой зеленью, кое-где тронутой рыжими пятнами прошлогодней травы и спокойной водой, отражающей бледное небо. Солнце светило ярко, но когда Людмила сделала первый шаг по тропинке вниз, в лицо пахнуло прохладой — такой резкой, будто невидимая дверь открылась из ранней осени в промозглую.

Она поежилась и запахнула кофту плотнее. Запах пошел другой: вместо полыни и нагретой земли — сырость, прелость и что-то сладковато-гнилостное, от чего щекотало в носу. Пахло так, как в подвалах, где хранят прошлогодние овощи, или в старых колодцах, куда редко заглядывают. Но здесь не было ни того, ни другого — только вода, камыши и тишина.

Людмила остановилась на последнем твердом пятачке перед тем, как тропинка ныряла в болото, и долго смотрела на Лог. Рогозы стояли стеной — высокие, бурые, с сухими метелками, которые чуть подрагивали, хотя ветра не ощущалось. За ними угадывалась вода — черная, гладкая, как старое зеркало, в котором ничего не отражается. А дальше, над самой трясиной, висела дымка — легкая, зеленоватая, будто болото дышало.

Птицы молчали. Людмила только сейчас заметила: ни крика, ни щебета, ни привычного пересвиста. Тишина стояла такая плотная, что в ней слышно было, как стучит сердце. И вдруг отчетливо почудилось: там кто-то есть. Не злой. Просто наблюдает. И ждет.

«Странно, — подумала она, — почему меня сюда тянет? Никогда не была склонна к спонтанным прогулкам. Может, подсознательно ищу объяснения тому, что услышала? Или просто любопытство — профессиональное, человеческое? Надо будет потом проанализировать этот симптом».

Она усмехнулась про себя: сама себя лечит, как в анекдоте. А потом неожиданно вспомнила мальчика из сна. Его разные глаза. Его слова: «Я тот, кто тебя ждал». И от этого воспоминания по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с болотной сыростью.

— Чепуха, — сказала она громко, почти сердито. — Сорок лет в роддоме, а туда же — в приметы поверила. Воздух, испарения, микроорганизмы...

Она говорила это себе, а сама не могла оторвать взгляда от черной воды. И чем дольше смотрела, тем яснее понимала: что-то другое. Что-то, чему нет названия, но что живет здесь давно — может, сто лет, может, двести, а может, и все пятьсот.

Ветер шевельнул камыши, и по воде пошли круги. Мелкие, едва заметные, будто кто-то бросил камешек далеко-далеко, в самой середине болота. Людмила замерла, вглядываясь. Круги расходились, гасли, и на их месте, в черной глади, вдруг мелькнуло что-то светлое. Лицо? Да нет, показалось.

Она сделала шаг назад. Потом еще один. И еще.

— Я не пойду, — сказала она вслух. — Я здесь ни при чем. Я просто в отпуске.

Слова прозвучали жалко и как-то по-детски беспомощно. Она разозлилась на себя, резко развернулась и зашагала обратно, вверх по тропинке, туда, где за полем виднелись крыши Замшелого.

Она не оборачивалась. Но спиной, затылком, каждой клеткой чувствовала: Повитухин Лог смотрит вслед. И ждет.

Обратная дорога показалась длиннее. Ноги гудели, кофта, похоже, промокла насквозь, хотя сырость осталась там, в низине. Людмила шла быстро, почти бежала, и только когда снова ступила на деревенскую улицу, перевела дух.

У дома бабы Паши все так же сидели старухи. При ее появлении они разом замолчали и уставились так, будто она явилась с того света. Людмила кивнула и прошла мимо, чувствуя на себе эти взгляды.

— Людмила Сергевна, а ты чего это на Лог-то ходила? — окликнула ее Манька совсем не веселым голосом. В нем слышалась такая тревога, будто она увидела не живого человека, а покойника. — Не надоть бы туды, милка. Гляжу я на тебя, и сердце не на месте. Не ходила бы ты боле. Не к добру тама, ох не к добру...

Людмила остановилась и обернулась.

— Просто гуляла, — сказала она как можно спокойнее. — Воздухом дышу. У вас тут хорошо, тихо.

Баба Паша хмыкнула и отвернулась. Тихоновна быстро перекрестилась. А Манька покачала головой.

— Ты энто... поберегися. Лог... он не для гулянок. Ему наших думок не надобно, он свое знает. Ты не ступай туды впредь, глупая. Ну его.

Людмила хотела спросить, что значит «свое», но передумала.

«Суеверия, — пронеслось в голове. — Почему они так уверены? Может, банальное внушение: столетиями твердят, что место гиблое, вот и верят. Психосоматика, самовнушение. Вон сколько случаев, когда люди умирали от того, что были убеждены в проклятии».

— Идем в дом, — бросила она уже в спину. — Борщ стынет.Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, кивнула Маньке и пошла к Вериному дому. На крыльце, привалившись к косяку, стояла Вера. Руки в муке, лицо белое. Увидев сестру, она сначала шагнула навстречу, словно хотела обнять. Но на полпути остановилась и сцепила пальцы.

— Ты где была? — голос дрогнул, но тут же стал жестким. — Я уж думала... Хотела до Вальки бежать.

— Да так, — Людмила отвела глаза. — До болота дошла. Посмотрела. Вера всплеснула руками, и мука полетела в стороны.

— Ты чего, сдурела? Место ж гиблое! Сказывала же...

— Гиблое не гиблое, а красиво, — Людмила криво усмехнулась. — Не волнуйся, я далеко не ходила.

Вера хотела что-то добавить, но только махнула рукой и отвернулась. Людмила пошла за ней, но на пороге обернулась. Оттуда манил Повитухин Лог. Невидимый отсюда, но ощутимый — как заноза под кожей, как слово, которое вот-вот сорвется с языка.

— Я не пойду туда больше, — пообещала она себе шепотом.

И сама не поверила.

***

Вечер опускался на Замшелое нехотя, словно знал, что ночь принесет вместо желанного отдыха, тревогу. Людмила помогала сестре по хозяйству — чистила картошку на ужин, мыла посуду и вытирала пыль с полок, где рядом с фарфоровыми статуэтками стояли старые фотографии в потертых рамках. Руки делали привычное дело, а мысли... мысли были там, за околицей, у черной воды Повитухина Лога.

— Да нет, — Людмила виновато уткнулась в раковину. — Просто задумалась.Вера делала вид, что полностью поглощена своей работой: перетирала одну и ту же тарелку уже в третий раз, поправляла полотенце на печи, отодвигала заслонку и тут же задвигала обратно. Но Людмила чувствовала ее колючий, изучающий взгляд. — Ты чего все в окно глядишь? — наконец не выдержала сестра, и в голосе проскользнуло раздражение. — Ждешь кого?

Вера подошла, встала рядом и тоже посмотрела в окно. За огородами уже зажигались первые болотные огоньки. Бледные, зеленоватые, они мерцали вдалеке, как глаза невидимого зверя.

— Зачем ты на Лог нынче ходила? — спросила вдруг она, не глядя на сестру. — Манька сказала, как чумная назад оборачивалася.

— Да так, гуляла. Просто посмотреть пошла.

— Посмотреть, — Вера усмехнулась невесело, даже зло. — Ты, ученая, а туды же — «гуляла». Тама чуять надобно. А чутье у вас, городских, забито напрочь...

— Ладноть, — сказала она уже спокойнее, будто задвинула обиду обратно. — Ужинать пошли что ль.Она осеклась и поджала губы. На секунду в глазах мелькнул испуг.

***

Дотемна они возились по хозяйству. Вера рассказывала про соседей, про то, что Генка Михалев опять запил, что у Кати Соболевой коза окотилась двумя козлятами, что баба Дарья совсем плоха стала — еле ходит. Людмила кивала, поддакивала, но слова сестры пролетали мимо, не задевая разума.

Когда совсем стемнело, сестра замялась на пороге.

— Ты энто... ежели чего — кричи. Я чутко сплю.

— Что «если что»? — удивленно переспросила Людмила.

Та не ответила. Только махнула рукой — не то «спокойной ночи», не то «отстань». И скрылась за дверью, щелкнув засовом громче, чем было нужно.

Она погасила свет, легла на кровать и уставилась в потолок. В темноте он казался бесконечным — серое поле, на котором тени рисовали причудливые узоры. Где-то за стеной посапывала Вера, тикали настенные часы, да в углу шуршала мышь — обычные ночные звуки обычного деревенского дома.

Но был и еще один. Едва слышный, почти неразличимый, но когда она прислушалась, тот проявился отчетливее.

Со стороны Лога доносился странный шум. Не ветер — он сегодня стих еще вечером. Не зверь — они так не плачут. Это был звук, похожий на всхлип. Тонкий, надрывный, такой, что волосы на затылке зашевелились.

Людмила замерла, боясь дышать. Всхлип повторился — тише, жалобнее, будто кто-то очень усталый и одинокий горько плакал в темноте, не надеясь, что его услышат.

— Показалось, — прошептала она одними губами. — Ветер в камышах. Или выпь. Выпи же так кричат.

Только она сама не верила своим словам.

И вдруг — голос. Не из темноты за окном, а прямо в голове. Тихий, детский, до ужаса знакомый по вчерашнему сну.

— Я... жду... тебя.

Людмила резко вскочила и села на кровати, вцепившись пальцами в одеяло. Сердце лихорадочно стучало, мешая дышать. В комнате никого не было. Только лунный свет лежал на полу длинной полосой. И неожиданно у самого порога что-то шевельнулось. Тень. Бесформенная, маленькая, она скользнула к стене и исчезла.

— Нет, — выдохнула она, и профессиональная привычка взяла верх. — Это парейдолия. Мозг достраивает образы из случайных пятен света и тени. Плюс слуховая галлюцинация на грани сна и яви — гипнагогическое состояние. Я читала об этом. Слишком много впечатлений, плюс недосып, плюс смена часового пояса... Хотя какой пояс? Всего несколько сотен километров.

Она зажмурилась, приказывая себе успокоиться и сосчитала до десяти.

«А голос... Это мог быть ветер в трубе. Или просто усталость. У меня пульс высокий, надо бы давление померить».

И открыла глаза. Тени не было. Только лунный свет и тишина, нарушаемая лишь ее собственным дыханием.

— Ерунда какая-то, — хрипло сказала она вслух. — Нервы. Из-за сна. Из-за всего.