Вера замерла у печи. Спина ее напряглась, рука с ухватом остановилась на полпути.

— Видала, — вздохнув, сказала она после долгого молчания. — Давно, когда молодой была. Тож мальчишку видала. Глаза у его были... как ты говоришь. Стоял у окна и кликал. А я... я не пошла.

— Почему?

Сестра обернулась. В глазах ее стояли слезы, но она не плакала. Просто смотрела с какой-то странной смесью злости, жалости и страха.

— Потому что почуяла: ежели пойду — не ворочуся. А у меня уж дети были малые. Колька, Сережка... Не дозволено мне было... — она запнулась, и вдруг лицо ее исказилось. — Ты не знашь, каково энто — выбирать! Ты ничего не знашь, потому что...

Она осеклась, поджала губы и отвернулась. А через секунду добавила уже спокойно:

— И ты не ходи на болото-то одна, Люська. Ни ночью, ни днем. Не надоть.

Людмила хотела спросить еще, но Вера уже отвернулась, загремела заслонкой, и по избе поплыл запах горячего хлеба и печной золы. Она постояла еще у печи, не двигаясь, а потом вдруг резко обернулась, подошла к столу и налила сестре чаю до краев.

— Пей. Горячий. С мятой, как любишь.

И, не дожидаясь ответа, вышла в сени, оставив дверь приоткрытой. Людмила слышала, как она всхлипнула там и сразу затихла.

***

Она еще долго сидела у себя в комнате, глядя в стену, а в мыслях стоял тот мальчик.

С кухни донеслись голоса — Вера с кем-то разговаривала и смеялась. Потом шаги, и в дверь робко постучали, будто боялись побеспокоить.

— Люсь, можно? — сестра приоткрыла дверь и заглянула в комнату. — Тута к тебе гости, познакомиться. Не прогонишь?

Она посторонилась, пропуская вперед молодую женщину. А рядом с ней, вцепившись в материнскую руку, стоял мальчишка лет пяти — вихрастый, с серьезными глазами и оттопыренными ушами, которые делали его похожим на забавного лесного зверька. Женщина широко улыбалась. В ней было столько тепла, что Людмила невольно улыбнулась в ответ.

— Это Катерина, — сказала Вера. — Соболева. Дочь Нины... помнишь Нину Поликарпову? Вы с ей дружили когда-то.

Людмила вздрогнула. Нина — единственная, с кем она близко общалась в Замшелом, кроме сестры. Добрая, тихая, тоже вечно с книжкой. Они вместе собирали грибы, болтали о пустяках, а потом она уехала — и Нина умерла. А она из-за своей гордости даже не знала об этом и не приехала на похороны. Еще одна вина.

— Катя? — переспросила она, вглядываясь. — Господи... Ты на мать не очень похожа.

— В отца, — Катя улыбнулась, чуть стесняясь. — Он у нас чернявый был, глазастый.

— Точно. А я Нину... хорошо помню ее, — Людмила запнулась. Хотела было произнести «прости, что не приехала», но не смогла.

Вера, стоявшая в дверях, отвела взгляд. Плечи напряглись, но она ничего не сказала.

Мальчик шагнул вперед, но держался настороженно, цепляясь за материнскую юбку. Глаза у него были темные, с длинными ресницами, и смотрел он на Людмилу с той особенной детской серьезностью, от которой взрослым становится не по себе.

— Сколько вам лет, богатырь? — подмигнула мальчику Людмила.

— Пять, — улыбнулась Катя. — Буквы уже учим, маму слушается. Правда, Вань?

Мальчик молчал, разглядывая Людмилу исподлобья. Потом вдруг спросил, не по-детски серьезно:

— А вы кто? Вы к тете Вере в гости приехали?

— Да, — улыбнулась Людмила. — Я ее сестра. Люда.

— А надолго останетесь? — Ваня подошел ближе, уже без страха.

— На месяц, — ответила она.

— Ого! — Мальчик присвистнул, и все засмеялись — даже Вера, хотя смех ее вышел каким-то сдавленным.

Ваня отпустил материнскую юбку, подошел ближе и доверчиво положил ладошку на колено Людмиле.

— А вы к нам придете? — спросил он. — В гости?

— Приду, — пообещала та и погладила его по вихрастой голове. — Обязательно приду.

— Ну, пойдем, — Катя поднялась и подхватила сына на руки. — Не будем мешаться.

— Завтра приходи, — сказала Вера. — Картошку подсобишь собрать. А то не управимся никак.

— Приду, обязательно.

В дверях Катя обернулась, посмотрела на Веру — и вдруг порывисто обняла ее.

— Спасибо вам, теть Вер. За все.

Та замерла на секунду, а потом неловко похлопала Катю по спине.

— Ладно, ладно. Иди уж.

Людмила смотрела на них — чужих, но близких, спаянных общей болью и благодарностью — и чувствовала, как внутри закипает горькое, бесполезное «а меня здесь нет».

Дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо. Вера вздохнула и покачала головой.

— Хороша девка, душевна. Замуж бы ей, а она одна с пацаном мается. Но ничего, Ванька растет умницей.

***

После завтрака Людмила вышла на крыльцо — размяться, проветрить голову, в которой после неловких разговоров с Верой все еще ворочались тяжелые мысли. Все смешалось в какую-то тревожную кашу, от которой хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи. Но она не могла.

Деревня встретила ее особенной, наполненной множеством мелких звуков тишиной: где-то скрипела калитка, где-то кудахтали куры, где-то далеко, за огородами, постукивал топор — кто-то чинил забор. Пахло прелой листвой, дымком из труб и чем-то неуловимым, болотным тянуло с той стороны, где за домами угадывался Повитухин Лог.

Людмила поежилась, хотя утро было теплым и уже катилось к обеду. Она поправила платок, накинутый на плечи, и зашагала по улице.

У дома бабы Паши, на лавке, уже сидели старухи. Три темных фигуры в черных платках, как три вороны на ветке. Баба Паша — сухая, с острым носом и цепкими глазами — первой заметила приезжую и ткнула локтем соседку. Матрена Тихоновна, грузная и медлительная, только повернула голову, а Манька-веселушка, наоборот, вся подалась вперед, заулыбалась было, но, встретив недовольный взгляд соседки, почему-то отвела глаза и уткнулась в вязание.

Людмила кивнула им, проходя мимо.

— Доброе утро.

— Добро, добро, — ворчливо отозвалась баба Паша, но голос ее звучал так, будто она желала всего, кроме добра. Остальные же промолчали.

Шепотки за спиной зашуршали, как мыши в соломе, но Людмила не обернулась. За эти несколько дней она уже привыкла к тому, что в деревне каждый новый человек — событие, а она тут еще и городская, еще и акушерка, еще и сестра Веры, которой двадцать лет не было. Есть о чем посудачить.

Она прошла еще немного и остановилась сама собой. У калитки соседнего дома стояла Валентина.

Сегодня молодая женщина не просто смотрела на прохожих, а явно кого-то ждала. Стояла, привалившись плечом к столбу, и с нежностью поглаживала свой большой, круглый живот. У Людмилы на миг сжалось сердце, и проскользнула тонкая змейка белой зависти. Она сама не заметила, как замедлила шаг.

Валя увидела ее и засияла улыбкой — открытой, чуть застенчивой, какой улыбаются люди, когда очень хотят познакомиться, но боятся навязываться.

— Доброе утро, Людмила Сергевна! — окликнула она ее звонким, почти девичьим голосом, несмотря на положение. — Выспалися?

Людмила остановилась и тепло улыбнулась в ответ.

— Доброе. Более-менее. А вы как?

— Да я-то что, — Валентина снова погладила живот, и этот жест был таким естественным, таким материнским, что Людмила на мгновение забыла обо всех тревогах. — Я тута все думала... Вы ж акушерка, да?

— Акушерка, — кивнула Людмила. — Сейчас отпуск, вот. Двадцать лет не была.

— Ой, двадцать лет! — Валя всплеснула руками. — Это ж сколько всего изменилося! У вас тама, в городе, поди, все по-другому. А у нас тута... все по-старому. Куры, огороды, да болото.

Она немного помолчала, а потом решилась.

— А може спросить? — Валя замялась, теребя кончик платка. Щеки ее вспыхнули румянцем — густым, деревенским, каким краснеют только те, кто не привык просить помощи. — У меня срок-то, почитай, подходит. Пужаюсь маненько — вдруг что не так? Покамест до Мглина-то доедешь... А фельдшер наша, Любка, в Замостье ж. Баба она хорошая, добрая, а по нашей, по бабьей части, сами понимаете — не ученая. Роды ж такое дело... Страшно.

Она замолчала и потупилась, будто сказала что-то неприличное. Пальцы все продолжали крутить и мять платок, и видно было, как в ней борется желание попросить и страх показаться навязчивой. Ну кто она такая, обыкновенная соседка, чтобы городскую акушерку, да еще и в отпуске, отрывать от отдыха? Неудобно же. Человек приехал сил набраться, а тут со своим животом лезут.

Но в этот момент малыш толкнулся изнутри — сильно, требовательно, словно тоже просил: «Не молчи, мам, не упусти». И, сглотнув, Валя робко подняла глаза. В них плескалась такая отчаянная надежда, что Людмиле стало неловко от возникшей жалости.

— Може, зайдете? Обещалися ж давеча, — выпалила Валя и снова вспыхнула, залилась краской до самых ушей. — Хоть послухаете, как он тама? А то я одна, мужа-то нету, помочь, ежели что, некому, да и спросить больше не у кого. Бог вас сюда послал. Я б хоть поспокойней была.

И замерла, боясь услышать отказ. Людмила на мгновение заколебалась. Неудобно как-то, с незнакомым человеком, в чужой дом... Но профессиональное любопытство и привычка помогать пересилили.

— Зайду, конечно, — кивнула она. — Только ты подожди минутку, я за инструментом схожу к сестре. Стетоскоп в сумке оставила.

Валентина удивилась и заулыбалась.

— Ой, у вас и инструмент свой? Ну вы прям настоящий доктор!

— Почти, — усмехнулась Людмила. — Без него уже как без рук.

Она поспешила к Вере и заскочила в дом. Сестра как раз мыла посуду.

— Вер, я к соседке зайду, Валю посмотрю. Она просила.

Та обернулась, вытерла руки о фартук, и лицо ее осветилось теплой, довольной улыбкой.

— Ой, Люська, правильно! Иди, иди, помоги девке. Она одна тута мается, ни мужа, никого. А ты сходи, посмотри. Можно, и правда пригодишься. Люди тута свои, деревенски, они добро помнят.

Людмила взяла стетоскоп, который лежал на дне сумки, и вышла. Вера смотрела ей вслед и довольно кивала сама себе.

Завидев акушерку, Валя просияла, распахнула калитку и засеменила к дому, придерживая живот обеими руками. Людмила прошла следом.

В избе было чисто, но бедно. Стол, лавка, железная кровать, в углу — иконы с тусклыми лампадками. Пахло мышами и сушеной мятой.

— Ты ложись, — сказала Людмила, скидывая платок. — На кровать, давай. Посмотрим твоего богатыря. Срок какой, недель тридцать семь — тридцать восемь?

— Ой, а откуда вы знаете? И что хлопец, — растерянно протянула Валентина. — Мне Олег Валентиныч токмо в прошлом месяце сказал.

— Опыт, — улыбнулась Людмила.

Валя послушно улеглась, задрала кофту, обнажив большой, туго натянутый живот. Людмила присела рядом, положила ладони на теплую, чуть влажную кожу и прислушалась, закрыв глаза.

Ребенок отозвался сразу — толкнулся сильно, точно проверял, кто это там командует. Она повела руками по животу, осторожно, привычным движением, нащупывая головку, спинку, ножки.

— Ох и шебутной он у тебя, — усмехнулась она. — Жить будет долго и счастливо.

Валя засмеялась — легко, радостно.

— Живот уже опустился, недолго ходить. Но лежит правильно, головкой вниз. Таз у тебя... ну, не широкий, но родить должна. Если ребенок не крупный. А он, судя по всему, средний. Так что все будет хорошо.

Людмила сняла с шеи стетоскоп, привычным движением вставила оливы в уши и приложила головку к животу. На мгновение замерла, вслушиваясь в тот тайный мир, что бился там, внутри. Ритмичное, четкое, сильное сердечко стучало ровно, как метроном, как сама жизнь, которой еще только предстояло родиться.

— Сердце как часы, — сказала она, убирая инструмент. — Сто двадцать ударов в минуту. Можешь не волноваться.

Но что-то в лице девушки ее насторожило. Какая-то бледность, нездоровая, синеватая у губ. Или это просто игра света? Она пригляделась внимательнее и нахмурилась.

— Валя, а ты сама как себя чувствуешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая тревоги. — Головокружения бывают? Слабость? Может, тошнит?

— Да нет, — та чуть виновато улыбнулась. — Все как обычно. Иногда кружится маненько, когда резко вскачу, но это ж у всех беременных так, правда? А тошнота давно прошла, еще в первый триместр.

— А боли? — не отступала Людмила. — Какие-нибудь странные ощущения внизу живота? Тянущие, резкие?

Валя задумалась, поглаживая живот.

— Ну, бывает, что тянет. Но мне говорили, это нормально, связки растягиваются. А вы... вы что-то видите, Людмила Сергевна? Что-то не так?

Людмила смотрела на нее и колебалась. Профессиональное чутье, что не раз спасало жизни, царапнуло изнутри. Но что именно? Бледность? Так она могла и от волнения. Синева у губ? Плохое освещение, тени от занавесок. Да и пальпировала она живот — все нормально, ребенок активный, пульс хороший.

— Да нет, ничего, — сказала она наконец, заставив себя улыбнуться. — Все в порядке. Просто я привыкла перестраховываться. Сорок лет работы — это не шутка, на всякую мелочь внимание обращаю.

Валя облегченно выдохнула, и лицо ее разгладилось.

— Ой, спасибо вам! — она села на кровати и схватила акушерку за руку. — Прямо камень с души!

— Не за что, — Людмила высвободила руку, но мягко, без раздражения. — Ты главное слушай свое тело. Если что-то покажется не так — схватки не вовремя, воды отойдут, кровь пойдет, — сразу ко мне. Или к Любе в Замостье. Но я здесь буду, так что... ты не одна.

Валентина смотрела на нее с такой благодарностью, что у Людмилы внутри опять что-то екнуло. Роды. Жизнь. А вокруг — смерти, о которых говорила Вера.

— Спасибо вам! — еще раз поблагодарила девушка. — А вы долго у тетки Веры?

— На месяц.

— Месяц! Вот хорошо-то! А то я все боялась, вдруг без вас... — Валя аж в ладоши захлопала, по-детски так, радостно, но тут же спохватилась, улыбка ее стала виноватой и смущенной. Она осеклась, замялась и потупилась. — Глупости это я, конечно, мелю. У вас своя жизнь, работа. Но, сами понимаете... так-то оно спокойнее, когда знаешь, что рядом есть человек, который разбирается и подсобить сможет, ежели что.

Людмила смотрела на нее и чувствовала, как внутри, в той пустоте, что жила в ней годами, что-то оттаивает. Крошечный кусочек льда превращался в каплю. Валя была такая живая, такая настоящая, такая... беременная. А это для Людмилы всегда было святым.

— Посмотрим, — ответила она мягко. — Ты главное не бойся. Роды — это не болезнь. Это работа. И ты с ней справишься. Я уверена.

Валя кивнула. В глазах у нее стояли слезы — счастливые, благодарные.

— Спасибо вам, Людмила Сергевна, еще раз. Прям отлегло.

— Ну и хорошо, — Людмила улыбнулась. — Пойду я, пройдусь еще. А ты отдыхай, сил набирайся. Скоро они тебе понадобятся.

Она вышла от соседки, и только на улице, вдохнув свежего воздуха, поняла, что дрожат руки. На душе стало чуть теплее. Чужие слезы, чужая радость, чужая жизнь, которой она могла помочь, — это было ее, родное. То, ради чего она просыпалась каждое утро последние сорок лет.

И только когда деревня осталась позади, а впереди открылось поле и темная полоса болотистой земли, тепло это схлынуло, оставив после себя привычную пустоту. И тихий, навязчивый вопрос:

«Почему я сказала, что здесь буду? Я же ничего не знаю об этой деревне. Я здесь никто. На месяц. А вдруг Вера вообще прогонит... А я уже обещаю».

Но ответа не было. Людмила помотала головой, отгоняя лишние мысли, и пошла к топи. Сама не зная зачем. Просто ноги несли. Повитухин Лог ждал.