Глава 4. Небожители и их будущие коллеги

А через неделю Регину попросили зайти на кафедру. Она до сих пор помнит, как сердце пропустило удар при виде сидящего за массивным кафедральным столом тёмного дерева профессора Кастеллани, обложенного со всех сторон курсовыми и дипломными работами и тихо беседовавшего с кем-то по телефону. Рядом расположилась та самая переводчица, которую Регина невольно выручила на первой лекции.

– Регина, профессор отобрал несколько работ, которые он мог бы курировать, исходя из того, насколько они близки к его специализации. Твоя – в их числе, но прежде, чем принять решение, он хотел бы побеседовать со студентами сам.

– Правда? Мне казалось, что я ещё не так сильно продвинулась… То есть, я, конечно, счастлива…

– Мне это ему перевести?

– Да, разумеется, спасибо, но…

– Кстати, а какой у тебя уровень итальянского? Приличный, судя по тому, что ты знала тот термин… Ты же вроде не у нас на кафедре язык учишь?

– Нет, это дома, у меня бабушка по отцу из обрусевших итальянцев, из Ленинграда, она меня и учила. Пишу я не очень, а говорить могу.

– А так у тебя английский?

– Ага, то есть да.

– Без меня справишься? А то у меня билеты в театр…

– Ой, попробую…

– Давай, не дрейфь, практикуйся… А за лекцию – спасибо!

Регина молча махнула рукой – мол, не за что, и переводчица, обменявшись кивком с профессором, с облегчением смоталась.

Профессор жестом указал Регине на стул возле себя, где до этого сидела переводчица, и, не прерывая телефонного разговора, отодвинул стопку работ подальше, освобождая ей место. Она неуверенно присела, держа сумку на коленях, как в метро, и приготовившись ждать, когда профессор закончит разговор. Но ждать не пришлось. Он попрощался с собеседником, положил трубку на рычаг допотопного чёрного аппарата, наверняка переехавшего в новое здание ещё с Моховой, и поднял глаза на Регину.

– Ну, синьорина, вы сами виноваты, выдали себя с головой.

– Что вы имеете в виду, профессор?

– Ваш итальянский, разумеется, ничего больше.

Перепуганная Регина облегчённо выдохнула.

– О боже, я вас напугал? Простите меня, не в первый раз мои шутки не работают в этом климате.

– Нет, всё в порядке, я просто не ожидала.

– И всё-таки – откуда? Я могу ошибаться, должен вас послушать подольше, но я бы сказал, что улавливаю следы наполетано, но как будто на нём говорит… немец?

– Всё, что я знаю про свои итальянские корни, профессор, это что мой отец – потомок архитектора Карла Росси. Во всяком случае, такова семейная легенда. Бабушка учила меня итальянскому, вообще только по-итальянски со мной и говорила…

– Как интересно. Росси умер, насколько я помню, в середине XIX века, то есть больше ста пятидесяти лет назад, как удалось сохранить язык?

– Вот и я не понимаю, тем более что в потомках Карла Ивановича запутаться проще простого, только законных детей у него было десять. Но бабушка рассказывала, что под старость прапрапрадед начал настаивать, чтобы все вокруг говорили только на языке Данте, хотя и язык Шиллера и Гёте был ему родным – его мать была известной немецкой балериной. Вы верно уловили акцент, профессор.

– Благодарю, синьорина, но всё равно, через несколько поколений… А фамилия? Вы сказали, что это была бабушка по отцу?

– Да, и как раз фамилия – её заслуга, а до этого – её бабушки, которая по семейной традиции настояла, чтобы детей обучали итальянскому, причём желательно неаполитанцы, несмотря на все, скажем мягко, особенности неаполитанского диалекта. И обе ещё до замужества поставили женихам ультиматум, что фамилию Росси хоть кто-то из детей, но носить будет. А моя бабушка и мужа уговорила взять знаменитую фамилию. Очень властная была, вся семья под её дудку плясала.

– А вы унаследовали её характер?

Регина опять смутилась. Упрямства у неё было хоть отбавляй, но вот уверенности…

– Простите, синьорина, вопрос не праздный. Характер вам понадобится, если мы решим заняться вашей дипломной работой серьёзно. У вас неплохие шансы довести её до диссертации.

– Мне казалось, она такая… сырая.

– Пока да. Но мне импонирует тема, нравятся ваши идеи и стиль письма. Если не боитесь – за работу!

– Боюсь…

Профессор негромко рассмеялся, но ещё до того, как он успел вставить слово, Регина торопливо продолжила:

– Боюсь, но сделаю всё, что могу, профессор.

– Ну и прекрасно. Тогда пошли обедать. У вас тут замечательная профессорская столовая…

Регина помнила, как ей было неловко в тот первый раз, когда они вместе зашли в преподавательскую столовую Главного здания, но сидящие там преподаватели естественных факультетов были настолько погружены в свои собственные мысли, беседы, книги и рукописи, что им не было ровным счётом никакого дела до сидящих за соседним столом коллег и их стеснительных студенток.

* * *

Лекции итальянского профессора произвели на факультете такой фурор, что их так до конца года и проводили в Главном здании, только в президиуме уже никто, конечно, не сидел.

До конца семестра Регина не пропустила ни единой лекции профессора Кастеллани, но даже не лекции и не множащиеся на письменном столе стопки книг, заказанные им для своей подопечной в Италии, занимали всё её время и мысли.

Только сейчас, проводя в обществе профессора по многу часов ежедневно – обсуждая очередной параграф диплома, переводя ему на лекциях Сарабьянова (русский авангард тоже входил в сферу интересов синьора Антонио), сопровождая его то в Третьяковку, то просто на коротких прогулках по Ленинским горам, Регина стала понимать, что на самом деле входит в понятие «ментор», «учитель».

Регина была не единственной его студенткой, он курировал ещё нескольких дипломников и двух аспирантов. Все они просто носом землю рыли, стараясь угодить профессору, ловили каждое слово, придумали нести при нём вахту в передвижениях по Москве, а то вдруг итальянец заблудится…

Но как же горели их глаза, как старались они любой ценой побыть в его обществе подольше, как неохотно уступали место другим счастливцам, когда приходило их время консультации с профессором… Они почти поселились в библиотеке и, чего уж там, немного забросили остальные предметы. Мальчишки начали завязывать шарфы на его особый манер, пытались копировать жесты, интонации и шутки, даже отпустили волосы, что к зимней сессии вызвало некоторое недовольство деканата, но к харизме профессора не приблизились ни на шаг.

Щедрость – у них у всех было ощущение, как будто их привели в огромный «Детский мир» на Дзержинке и разрешили играть сколько влезет, а потом выбрать себе любую игрушку. Профессор не жалел на них времени, не ограничивал в выборе тем, да и сам не ограничивался Ренессансом или только историей искусства, рассказывая обо всём на свете. Пока он занимал одну из гостевых квартир в Главном здании, вся их «сборная» бывала там регулярно, как среди недели, так и по субботам, когда профессор приглашал и коллег с кафедры, устраивал итальянские дни и готовил сам. Они спорили между собой, кому достанется накрывать на стол, а кому – убираться потом, но помогать профессору с готовкой было как вытянуть счастливый билет. А Регина тогда в спорах не участвовала, она обычно забивалась на холодный подоконник, подложив под себя пальто, и просто издалека наблюдала за священнодействием.

Уважение – из нас готовят не рабов, не пешек, а будущих коллег, ни один твой вопрос не остаётся без ответа, и ты впервые осознаёшь, что твоя точка зрения интересна и в принципе учитывается, имеет значение, как и твоё право её защищать, находить новые и новые аргументы. Докажешь – браво, ты на сегодня герой, чемпион. И поэтому ты хочешь прыгнуть выше головы, даже если пока не готов, но пытаться прыгать выше головы – это всегда полезное упражнение. А завтра – снова за работу.

И ещё Антонио Кастеллани относился к ним всерьёз. Если давал задание, оно должно было быть сделано точно в срок, кровь из носу. Второго шанса не было. Либо ты пашешь, либо уходишь. Так отсеялись двое, и оставшиеся иногда про себя поднывали, но не жаловались.

Дистанция существовала, разумеется, но профессору не пришлось приложить никаких усилий для её возникновения. Она просто была по определению, казалась очень естественной, а редкие попытки проверить его личные границы на прочность профессор пресекал столь элегантно и с таким юмором, что даже сердиться на него было невозможно.

Те аспирантки со второго ряда по очереди проверили это на себе, пытаясь достучаться до профессорского сердца весьма настойчивым стаккато, но их «полёт валькирий» был прерван такой мастерской трёхходовкой, что и много лет спустя Регина успешно применяла её вариации и на аукционах, и просто работая со сложными клиентами.

А тогда, будучи не в силах излить разочарование и гнев на неотразимого «профессоре», они избрали мишенью Регину, до самого конца учебного года не упуская случая её уколоть.