Глава 5. «Щелкунчик» в Большом

И если бы только они. Маленькое происшествие на первой лекции какое-то время обсуждалось в кулуарах истфака, Регина ловила на себе любопытные и оценивающие взгляды, но приближалась зимняя сессия, и о ней бы вскоре забыли или шпыняли бы дальше наравне с другими «любимчиками» профессора, но…

На Рождество профессор улетел в Рим, к семье, а вот его раннее возвращение под Новый год стало для всех неожиданностью. Для всех, кроме Регины, потому что она была приглашена в Большой театр на «Щелкунчика». Потом она пыталась сообразить: с чего она решила, что это опять такой же групповой выезд, как бывало раньше; почему её не удивило, что никто не договаривался о встрече, что было бы естественным? Почему она не обсуждала предстоящий спектакль ни с одной из и так немногочисленных подружек на курсе, ведь готовилась она к нему едва ли не дольше, чем Наташа Ростова к первому балу? Всё-таки выход на балет в Большой считался событием даже по меркам её семейства, где единственную дочь, как положено в приличных домах, с дошкольного возраста водили по абонементам и в Консерваторию, и в Колонный, и в Третьяковку…

Но так или иначе, в назначенное время Регина Росси в длинной чёрной мутоновой шубке, аккуратных сапожках и с бабушкиной бисерной сумочкой, спрятанной в её обычную университетскую торбу, вышла из метро на «Площади Свердлова», добежала до храма искусства и поднялась по ступенькам к третьей колонне слева, где её уже ждал профессор. Она не нашла подходящего случаю головного убора, и в её собранных в тяжёлый узел рыжих волосах блестели снежинки, которые профессор тут же попытался смахнуть, не успев даже поздороваться, чем немало смутил свою спутницу. Впрочем, он тут же исправил оплошность:

– Скузи, синьорина, я подумал, что они сразу растают в тепле, мы же не хотим повредить вашу изумительную причёску… Хотя такие волосы ничем не испортишь, куда до них прерафаэлитам… Пойдёмте скорее!

И профессор увлёк её к дверям раньше, чем Регина нашлась с ответом. Она даже забыла спросить, почему они не ждут остальных, но решила, что все уже прошли вперёд, а профессору пришлось дожидаться её одну, отчего смутилась ещё больше.

В гардеробе он галантно помог Регине освободиться от шубки, но ей ещё предстояло переобуться, что в толчее оказалось довольно сложной процедурой, и на минуту профессор потерял её из виду. Ему пришлось подняться на целый пролёт большой лестницы в фойе.

Но вот Регина переобулась в высокие лодочки, благополучно получила второй номерок от сумки с сапожками, расправила поддёрнутое на талии, чтобы не вылезало из-под шубы, настоящее длинное вечернее платье и, не найдя профессора, быстро поднялась на два пролёта, обернулась, увидела профессора внизу и вскинула руку, чтобы привлечь его внимание. Что ж, ей это удалось, и, похоже, для профессора её преображение тоже стало сюрпризом – уверенно прокладывая себе путь сквозь толпу, он поднялся к Регине, предложил ей руку, на секунду чуть отстранил от себя, оглядел внимательно. Собранные назад тёмно-рыжие волосы, открывающие длинную шею и изящные ушки с маленькими изумрудными серёжками, зелёные глаза, белая кожа, безупречно сидящее на её стройной фигуре платье – лаконичный чёрный панбархат, без рукавов, с довольно глубоким вырезом, где на почти невидимой цепочке висел ещё один крохотный изумруд. Довершали образ бирюзово-бронзовой глубокой зелени шёлковый палантин и та самая бабушкина театральная сумочка в тон.

Лицо профессора Кастеллани вдруг стало очень серьёзным, он взял её под руку, и, ни слова не говоря, повёл в зал.

Регина на минуту подумала, что переборщила с зелёным, что в сочетании с рыжими волосами наряд выглядит слишком предсказуемым, слишком правильным, но потом, войдя в ложу, поняла, что переживала напрасно. Всё-таки традиции – великая вещь, и московские театралы, особенно театралы Большого, соблюдали их свято. Тем более под Новый год. Её длинное платье оказалось не единственным и уж точно далеко не самым роскошным.

Капельдинер провела их в одну из центральных лож бельэтажа, на первый ряд. Профессор галантно пропустил её вперёд и взял программку. Ах, какие чудесные места, отсюда будет прекрасно видно! Не решаясь сесть первой, Регина оглядывала зрительный зал.

В партере царили меха.

В ложах – бриллианты и рубины, сапфиры и жемчуга.

Издалека любая чешская бижутерия смотрелась вполне сносно, особенно при свете театральной люстры.

Сверху, с её места, платья и украшения сидящих в партере дам были почти не видны, оставалось любоваться наброшенными на их плечи мехами.

Высоко взбитые начёсы и халы жён партийных работников сильно проигрывали изысканным гладким пучкам искушённых театралок, ушедших на покой балерин и строгим каре спутниц представителей советской богемы или творческой интеллигенции.

Нет, конечно, публика была очень разношёрстной, вечернее платье имелось далеко не у каждой советской женщины, но в театр было положено наряжаться, и люди устраивали себе праздник как умели.

– Профессор, а где остальные?

– Синьорина, о чём вы? Остальные – кто?

– Наша группа. Они на других местах?

– Здесь только мы, Регина. Не думаю, что о моём возвращении в Москву кому-то известно – разумеется, кроме тех, кому положено об этом знать по долгу службы…

Регина растерянно кивнула. Ещё осенью всех новых подопечных итальянского профессора вызвали в комитет комсомола на серьёзную беседу, которую вёл невзрачной внешности дядечка, представившийся майором Внутченко. Суть сводилась к тому, что они, будущие бойцы идеологического фронта, не должны поддаваться тлетворному влиянию Запада. Видимо, пока они все справлялись неплохо, потому что больше их не трогали, но несколько раз Регина замечала этого Внутченко то в коридорах, то на большом сачке Первого Гуманитарного.

– …«Щелкунчик» в Большом театре под Рождество, то есть, простите, под Новый год – не тот спектакль, куда я привёл бы кого-то ещё. Это для детей, или вот – для вас… Не обижайтесь, но только вы умеете так радоваться любому пустяку и по пустякам же огорчаться…

Профессор мягко улыбнулся.

– А ещё вы, по-моему, очень любите сказки.

– Люблю… Но я, кажется, совсем запуталась и всё неправильно поняла.

– Всё очень просто. Если бы вы не пошли, я смотрел бы «Щелкунчика» один. И прекрасно, я очень люблю Чайковского. Но, понимаете, иногда удовольствие острей вдвойне, если его есть с кем разделить. Парадокс, не так ли?

Профессор рассмеялся, и Регина вместе с ним, в который раз поражаясь его умению моментально сглаживать маленькие неловкости.

Спектакль начался, но Регина нет-нет да и возвращалась к своим дурацким вопросам и ругала себя за рассеянность и невнимательность к самым очевидным вещам.

К середине второго акта она осознала, что как-то незаметно почти всё, не касающееся профессора Кастеллани и их совместной работы, из её поля зрения исчезло вовсе; что с какого-то момента она живёт будто в мыльном пузыре, куда не долетают никакие звуки из внешнего мира; что скоро сессия, и надо готовиться ещё к трём экзаменам, а она даже не помнит, где конспекты…

И на неё, Регину Росси, образцовую студентку и воспитанную девочку из хорошей семьи, это совсем, совсем не похоже.

– Ну что, пройдёмся немного, и я провожу вас домой? Как-то обидно спешить и комкать вечер после такого спектакля, хочется продлить послевкусие… И снег…

– Вы любите снег, профессор?

– Вот такой, медленный, – да. Особенно, когда сухо и безветренно. Странно, в снегопад даже как-то теплее… Конечно, не в эту вашу знаменитую русскую метель, а вот как сейчас. Предлагаю дойти до Александровского сада, это всё равно по пути к Метросто… Мертостро…

– Метростроевской.

Регина улыбнулась. Название улицы, где она жила, было звучным, но трудновыговариваемым не только для иностранцев. Гораздо сложнее, чем прежнее – Остоженка.

– Добрый вечер, профессор!

Они стояли на ступеньках Большого, и раздавшееся откуда-то из-за спины и сверху громкое приветствие застало их врасплох. По ступенькам спускались Регинин завкафедрой Гращенков с очень элегантной дамой, очевидно, супругой. Он сдержанно улыбался, но холодный взгляд Регина помнила ещё по прошлому году, когда во время летней сессии, отвечая на экзамене, от напряжения не смогла сдержать слёз.

Завкафедрой тогда был очень недоволен, и от неуда её спасло только вмешательство научного руководителя, убедившего старшего экзаменатора, что слёзы были чисто рефлекторными, и студентка не имела цели их разжалобить, ведь билет она знала блестяще. К чести Гращенкова, он даже не снизил ей оценку, но сейчас его строгий взгляд не предвещал ничего хорошего.

– О, рад вас видеть, профессоре! Синьора, счастлив познакомиться…

– Да, дорогая, это наш знаменитый гость, профессор Антонио Кастеллани.

– Много слышала о вас, профессор…

– Надеюсь, только хорошее? Как вам понравился спектакль? Я получил истинное удовольствие…

– Согласна, Большой никогда не разочаровывает.

Кастеллани повернулся к Регине, вовлекая её в беседу, поскольку сначала его слова переводил супруге сам Гращенков.

– Мы как раз обсуждали это с синьориной Росси, которая любезно согласилась составить мне компанию на этот вечер, да и то только потому, что была уверена, что мы идём на спектакль всей группой.

– Да, Виктор Николаевич, я бы никогда…

– Поговорим на кафедре, ты мою позицию знаешь, Регина, но сейчас уж давай, держи марку…

Регина торопливо закивала. Последствия этой мимолётной встречи обещали быть совсем не мимолётными. Строгость завкафедрой по части любых не скреплённых брачными узами отношений, выходящих за рамки профессиональных, была хорошо известна. Господи, что он мог подумать?

Распрощавшись с Гращенковыми и пропустив супругов вперёд, они ещё немного постояли на ступеньках, глядя на медленно падающий снег и обезлюдевшую площадь с фонтаном, и наконец двинулись к Александровскому саду.

Миновали станцию метро и уже проходили Колонный зал, когда Регина поскользнулась на обледеневшем тротуаре и, если бы не реакция поддержавшего её профессора, грохнулась бы точно. На ногах удержалась, но каблук всё-таки сломала…

И тут накопившееся напряжение и тревога дали о себе знать, и она горько, безудержно расплакалась.

– Ну вот, теперь ещё и каблук! Что же теперь делать? Простите, профессор, я вконец испортила вам вечер! Я так и знала…

– Какие пустяки, синьорина, как можно расстраиваться из-за таких пустяков!

– Бог знает, что подумал Гращенков!

– Ах, вы об этом. Я всё забываю, что любые контакты с иностранцами могут иметь для вас довольно неприятные последствия. Это я должен извиняться, синьорина.

– Да что вы такое говорите, профессор?

– Скажите, за всё время, что вы меня знаете, был ли хоть один случай, когда я повёл себя непрофессионально?

– Нет, конечно.

– Грацие. И, заметьте, вы – юная обворожительная девушка, из-за которой мужчинам положено терять голову, а я – вполне живой средиземноморский тип, зрение у меня прекрасное, эстетическое чувство – ещё и в силу профессии – вполне развито, и, поверьте, вы, безусловно, мне очень нравитесь.

Регина вспыхнула и вмиг перестала рыдать.

– Но я…

– Да-да, тоже ни разу не дали мне повода думать, что вы неравнодушны к пожилому профессору…

– Но вы совсем не пожилой!

Кастеллани разразился таким хохотом, что она тоже невольно улыбнулась.

– Боюсь, моя жена с вами бы не согласилась, но, думаю, у вас ещё будет повод с ней это обсудить. А теперь хватит рыдать, и давайте решать все наши задачи последовательно. Помните, какой у настоящего исследователя должен быть подход к проблеме, а лучше сказать – к задаче?

– Конечно, вы говорили… Надо разложить её на составные части и решать пошагово.

– И какой у нас с вами сейчас будет первый шаг?

– Домой?

– Нет, Реджина, ваш каблук. И я, кажется, знаю, кто нам может помочь прямо сейчас. Здесь недалеко, поэтому не будем терять времени… Идти можете?

Она сделала два шага и снова чуть не упала. Идти, не опираясь на каблук, было страшно неудобно.

– Не беда, синьорина…

С этими словами профессор подхватил её на руки, повернул обратно и зашагал вверх по Пушкинской улице, бывшей Большой Дмитровке. Хорошо, что ближе к полуночи на улицах было пусто. Прежде чем Регина успела прийти в себя, он уже сворачивал в проезд Художественного театра, и ещё через минуту, пройдя под высокую арку, поставил её на землю около первого же подъезда одной из сталинок, выходящих на улицу Горького.

Подъезд выглядел вполне прилично. Они поднялись на последний этаж, и профессор, отперев дверь одной из квартир, распахнул её перед Региной и зажёг свет. В просторном, почти квадратном коридоре, помимо небольшой скамеечки и круглой старомодной вешалки для пальто, стояли несколько запечатанных картонных коробок и пара громоздких чемоданов. Профессор помог Регине снять пальто, открыл стенной шкаф, повесил пальто на вешалку и вытащил объёмистый ящик с инструментами.

– Ну вот, сейчас мы всё исправим. Снимайте сапог.

Регина присела на скамью, стащила с ноги сапог и было замешкалась – с него стекала грязная вода.

– Давайте-давайте, ничего страшного, снимайте второй, и вон там, в шкафу, возьмите себе новые тапки.