Цитаты из книги «Темная Башня»

И Урс-Ка Ган, Песнь Медведя, – прервал его Кинг. Потряс головой, словно прочищая мозги, хотя эти движения, несмотря на гипноз, причиняли ему боль. – Урс-А-Ка Ган. Крик Медведя? Рев Медведя? Роланд не знал.

Ты – Ган? – резко спросил он, не зная, откуда выскочил этот вопрос… но понимая – вопрос правильный. – Нет, – без запинки ответил Кинг. Кровь из рваной раны на лбу сбегала по лицу, попадала в рот, он ее выплевывал, смотрел на Роланда, не моргая. – Когда-то так думал, но причина, пожалуй, в спиртном. И, наверное, в гордыне. Ни один писатель не может быть Ганом… ни художник, ни скульптор, ни сочинитель музыки. Мы – кас-ка Гана. Не ка-Ган, а кас-ка Гана. Ты меня понимаешь? Ты… понимаешь меня? – Да, – кивнул Роланд. Пророки Гана или певцы Гана: если можно отделить первых от вторых. И теперь он знал, почему задал вопрос. – И песня, которую ты поешь, – Вес’-Ка Ган. Не так ли? – О да, – ответил Кинг, улыбнулся. – Песнь Черепахи. Она слишком хороша для таких, как я, кто едва может держать мелодию!

Сломалось все. Это смерть… я знаю, такое со мной уже случалось. – А потом произнес слова, которые вспомнились Роланду перед тем, как они уехали из «Кары-Хохотушки»: – Если ка чего-то хочет, пусть так и будет. Позаботься о человеке, которого мы хотели спасти!

Роланд увидел жуткую яму на груди мальчика. Больше крови хлынуло изо рта мальчика, он хотел еще что-то сказать, но лишь закашлялся. Сердце Роланда, казалось, перевернулось в груди, и оставалось только удивляться, как оно продолжило биться.

Посмотрел на неестественно согнутое тело Кинга под левым передним колесом синего автомобиля, подумал: Хорошо! – Его вдруг переполнила поднявшаяся из глубин свирепость. – Хорошо! Если кто и должен был здесь умереть, так это ты! К черту пуп Гана, к черту истории, которые должны выйти из него, к черту Башню, я хочу, чтобы умер ты, а не мой мальчик!

Прежде чем окончательно остановиться, автомобиль вновь наехал на лежащего на земле Кинга. Роланд услышал хруст ломающейся кости, потом крик боли писателя. И теперь Роланд точно знал, откуда боль в его бедре, не так ли? Сухой скрут не имел к ней никакого отношения.

Джейк, нет! – закричал Роланд. Он все увидел с ужасающей ясностью. Мальчик обхватил писателя за талию в тот самый момент, когда синий автомобиль, не легковушка и не пикап, что-то среднее между ними, скатился на них в реве несвязной музыки. Джейк развернул Кинга влево, прикрыв собственным телом, и именно на Джейка пришелся удар автомобиля. За спиной стрелка, который уже стоял на коленях, упираясь окровавленными руками в землю, закричала женщина из магазина. – ДЖЕЙК, НЕТ!

Она выжала сцепление, перешла на вторую передачу, как пилот НАСКАР[142], увидевший клетчатый флаг, и резко повернула налево, крепко держа руль обеими руками.

Дай сюда! – кричит он, не видя мужчины, на которого накатывает его минивэн, не видя пикапа, который поднимается на холм и уже практически настиг мужчину, не видя, как открывается дверца пикапа со стороны пассажирского сиденья или долговязого парня, похожего на ковбоя, который спрыгивает на землю, не видя револьвера с большой желтой рукояткой, который вываливается из кобуры; мир Брайана Смита сузился до одной очень плохой собаки и одного завернутого в бумагу куска мяса. В борьбе за мясо кровавые розы расцветают на бумаге, как татуировки.

Ка рационального мира хочет, чтобы он умер; ка Прима хочет, чтобы он жил и продолжал петь свою песню. Вот так в этот солнечный день, во второй его половине, в западном Мэне непреодолимая сила устремляется к неподвижному объекту, и впервые после отступления Прима все миры и все существующее поворачиваются к Темной Башне, которая стоит в дальнем конце Кан’-Ка Но Рей, что означает Красные поля Ноуна. Обрываются даже злобные крики Алого Короля. Решать будет Темная Башня. – Решение требует жертвы, – говорит Кинг, и хотя никто, кроме птиц, не слышит его, а он понятия не имеет, что означают эти слова, писателя это не тревожит. Он всегда что-то бормочет себе под нос, словно в голове у него Пещера голосов, полная блестящих, но не всегда умных имитаторов. Он шагает, размахивая руками, которые иной раз касаются синих джинсов, не подозревая, что его сердце отбивает последние (не последние) удары, что его разум додумывает последние (не последние) мысли, что голоса произносят последние (не последние) дельфийские пророчества. – Вес’-Ка Ган, – говорит он, звуки эти забавляют его и одновременно влекут. Он пообещал себе, что не станет перегружать свои истории о Темной Башне непроизносимыми словами какого-то выдуманного (если не сказать, исковерканного) языка, его редактор Чак Веррилл из Нью-Йорка просто вычеркнет большую часть, если увидит их в рукописи, но его разум все равно наполняется и словами, и фразами: ка, ка-тет, сэй, кан-тои (это слово по крайней мере из другой его книги, «Безнадеги»), тахин. Может, все это идет от Кирит – Унгола Толкина и Великого слепого скрипача, Ньярлатотепа, Г. Ф. Лавкрафта? Он смеется, и начинает петь песню, с которой познакомили его голоса. Он думает, что обязательно использует ее в следующей книге о стрелке, когда позволит Черепахе обрести голос. «Кам-кам-каммала, – поет он, шагая. – Девчонка от парня сбежала. У него – пистолет, а девчонки нет, девчонка ночью удрала!» Этот парень – Эдди Дин? Или Джейк Чеймберз? – Эдди! – говорит он. – Эдди – парень, от которого сбежала девчонка. – Он так глубоко задумывается, что поначалу не видит крышу синего минивэна «додж караван», который появляется над вершиной холма прямо перед ним, и не понимает, что этот автомобиль едет не по асфальту, а по обочине, той самой, по которой он шагает. Не слышит он и нарастающего рева пикапа за спиной.