Соцветие тысячелистника вдруг начинает дымиться и в ту же секунду ярко вспыхивает. Рыжие языки пламени в одно мгновение пожирают растение, оставляя лишь почерневший стебель.

– Ай! – запоздало вскрикивает Оля и бросает обгоревшую веточку на землю.

– Это что было? – опасливо интересуется Дима, на всякий случай прикрыв лицо руками.

– Это проклятье! Проклятье! – повторяет Лерочка. – Тётя Инесса говорила, если тысячелистник чернеет, есть порча!

Я машу рукой, успокаивая младшую сестру:

– Тише-тише. Она говорила, что он почернеет, а не сгорит дотла.

– А что значит, если он сгорит? – настороженно спрашивает Дима и косится в сторону Оли. Мы с Лерой тоже поворачиваемся к сестре за ответами.

Почесав остренький носик, Ольга задумчиво изрекает:

– Болезнь.

– Нет! – не поверив, морщу я лоб. – Нет. Не может этого быть. Не может и точка!

– Почему?

– Да потому что я уверена, что наше дерево не может быть больным! Это И-Скан-Дэр что-то сделал с ним, это его вина. Никакой болезни нет.

– Но признаки налицо, – покосившись на обугленный стебелёк, валяющийся в ногах, говорит Ольга.

– Это просто уловка! – уверенно припечатываю я. – Просто одна из его вечных уловок. И мы должны найти этому доказательства! Так что хватит тут заниматься ерундой. Идёмте, нужно проверить мою догадку об артефактах.

Оля морщится, недовольная, что её травы назвали ерундой, но, как и остальные, послушно пересекает со мной двор. Пока мы разглядывали тысячелистник, погода стала только хуже. Теперь порывы ветра, хлёсткие и тугие, грубо подталкивают нас в спины, словно пытаясь прогнать.

Разделившись и договорившись встретиться через пару часов на том же месте, возле хоккейной коробки, мы расходимся в разные стороны, сопротивляясь непогоде. Если где-то в городе есть артефакты, то мы сумеем распознать их чуждость, услышать надоедливый белый шум.

Какое же разочарование настигает меня, когда спустя почти два с половиной часа я, продрогшая до костей и успевшая вымокнуть под начавшимся ливнем, прихожу обратно во двор, а сёстры с братом встречают меня с пустыми руками, спрятавшись от дождя под деревом.

– Ничего, – разводит руками Ольга, и Лера с Димой поддерживают её кивками. – Ни шума, ни искажения пространства, ни подозрительных ощущений. Я доехала на метро почти до самого моего колледжа, прошла насквозь два парка – пусто.

– Мы с Димой тоже не нашли ничего странного. Только такая же непогода всюду, как далеко ни уезжай. Мы на трамвае до центра города добрались – следов артефактов нет, – стуча зубами от промозглой сырости, заявляет Лерочка. Её светлые короткие волосы совершенно намокли и облепили лицо скользкими водорослями.

– И у меня пусто, – вздыхаю я. – Ладно, пошли домой, надо согреться. Да и что тут ещё в такой ливень делать…

Как мокрые бродячие псы, мы жмёмся друг к другу и ныряем в подъезд. Уже дома, тщательно вытерев ноги о половичок, чтобы не разнести грязь, и развесив вымокшие куртки на вешалке, громоздком зеркале и распахнутых межкомнатных дверях, мы устало просачиваемся на кухню. Конечно, меньше всего я ожидаю увидеть здесь Анфису, скорбно подпирающую кулаком голову и прихлёбывающую остывший земляничный чай, от которого она отказалась несколько часов назад.

– Гляжу, ничего вы не добились, тройняшки, – констатирует тётка, только кинув взгляд на наши понурые лица и влажные волосы. – А я говорила, бросьте эту затею.

– Мы только начали, – неласково отвечаю я, заглядывая в холодильник в поисках чего-нибудь съестного. – А ты чем тут занимаешься? Себя жалеешь? Очень полезно! Может, лучше нам поможешь? Мы бы, кстати, не отказались.

– Не надо язвить, Варя…

Анфиса вздыхает и возвращается к тоскливому чаепитию. Окинув тётку скептическим взглядом, Ольга прогоняет меня от холодильника, обещая по-быстрому что-нибудь придумать на полдник, уже плавно переходящий в ранний ужин.

За окном всё так же буйствует непогода, не собираясь утихомириваться. Тёмное небо сдавливает город в тисках, и из-за этого мрачного пейзажа настроение наше тоже не становится лучше. Пока Оля обжаривает в кляре с паприкой цветную капусту, мы отдыхаем, а после, набив животы, решаем продолжить поиски, расширив зону наблюдения. Выходить сегодня из дома во второй раз кажется безумством, поскольку даже зонт и резиновые сапоги не спасут от буйства стихии, но Оля предлагает здравую мысль – путешествовать прямо из гнезда. Дима со всем старанием ищет в интернете новости, сообщая нам названия стран и городов, особенно сильно пострадавших от природных катастроф. Мы же с сёстрами с помощью медного ключа распахиваем двери в названные уголки нашего мира и кропотливо их исследуем.

Где-то вовсю воет ветер, а под ногами ломаются доски разрушенных построек, лопается стекло и крошится кирпич. Где-то полыхают леса, заволакивая небо смолистым дымом, в котором невозможно дышать. В другой раз мы втроём оказываемся на чердаке дома, затопленного почти до самой крыши, а вокруг простираются лишь остатки зданий, выглядывающие из толщи воды трубы и плавающие обломки. И везде нам встречаются несчастные обездоленные люди.

– Я так не могу больше… – спустя какое-то время и десяток посещённых мест произносит Лера.

Мы как раз только вернулись в комнату Димы, и за нашими спинами закрылась дверь, отсекая гнездо от горного посёлка, где совсем недавно сошла разрушительная снежная лавина.

– Мы ничего не найдём. Это же совершенно ясно, – с грустью говорит сестра. Она падает на угловой диванчик и отпихивает в сторону гору Диминых вещей. – Нигде нет ни единого признака, что это влияние артефактов. Кругом только людское горе и боль… Я не могу на это больше смотреть. Сердце разрывается на части.

Дима отодвигается на стуле от компьютера и бросает на Лерочку жалостливый взгляд. Судя по множеству открытых вкладок на его заляпанном экране монитора, он подготовил для нас длинный список городов для посещения. Но, наверное, Лера права. Смысла их осматривать больше нет. Нигде ни следа артефактов: ни искажённого пространства, ни белого шума – ничего.

Что ж, надо признать, план с поиском артефактов довольно неожиданно меня подвёл. Я была уверена, что мы что-нибудь да отыщем. Но И-Скан-Дэр, словно призрак, прошёлся по нашему дереву, не оставив ни единого следа. Он определенно стал предусмотрительнее и ловчее.

Что же именно он придумал на этот раз? Как сумел навредить нашему миру, не запачкав рук?

В задумчивости мы с сёстрами уходим к себе в комнату, оставив Диму и дальше бесцельно бороздить просторы интернета, отслеживая, как медленно и неумолимо близится конец света.

Первый из оставшихся нам семи дней обещает закончиться впустую. Ольга помогает мне с книгами в детской: расположившись на полу, я листаю свою букинистическую коллекцию, надеясь отыскать что-нибудь о болезнях мирового древа. Устроившись на кровати, смурная Лера под надзором плакатов плетёт фенечки в тусклом свете лампы. Рукоделие её явно успокаивает, но не прибавляет жизнелюбия. Она то и дело отвлекается от работы и сурово спрашивает:

– Ну как? Нашли хоть что-то?

Мы с Олей лишь печально качаем головами. В этом обилии книг нужно копаться всю ночь, чтобы отыскать что-нибудь нужное. Да и не помню я, чтобы хотя бы в одной книге Инессы или в тех фолиантах, что я принесла из других миров, были сведения о гниении дерева, либо об очень похожих признаках. Но сидеть без дела кажется сейчас кощунственной тратой времени…

Одна Анфиса по-прежнему бесцельно торчит на кухне, слушая радио и по глоточку цедя уже страшно подумать какую по счёту чашку чая. Пару раз проходя рядом, к Диме за новостями или в туалет, я замечаю, что тётка каким-то пустым безжизненным взглядом подолгу смотрит в окно, на чугунную гряду туч. Нашла время бездельничать, когда у нас на всё про всё семь дней!

Едва ночь накрывает притихший город обсидиановым крылом, мы с Олей почти синхронно откидываем головы, разминая затёкшие шеи.

– Это бесполезно. Тут нет того, что мы ищем, – выношу я вердикт, окидывая взглядом пол комнаты, как ковром, укрытый хаотично разбросанными раскрытыми книгами и рукописями.

– Значит, нужно поискать в другом месте или найти того, кто что-то знает, – упрямится Оля.

– Нужно. Но завтра. У меня сегодня уже сил нет. Этот день, кажется, длится целую вечность…

Поднявшись на ноги и расчистив себе узкую тропинку до кровати, я падаю на неё, устремив взгляд в белый потолок:

– Это как квадратное уравнение с переменной. Нужно найти её значение, но при этом ничего, кроме пары бесполезных цифр, у тебя перед глазами нет.

– Ну вот и вычисляй, как в школе учили, – усмехается Оля. – Через дискриминант, либо по теореме Виета. Выбирай!

– Ирония в том, что с алгеброй у меня всегда были проблемы, – безрадостно заканчиваю я.

– А ты не пытайся наобум подставить цифры, как делаешь это сейчас, – произносит со своего места Лера, расчёсывая пальцами нитки мулине. – Действуй последовательно, ход за ходом приближаясь к решению. И будет тебе счастье!

– Уж помолчала бы, у тебя с математикой ещё хуже, чем у меня, – бурчу я.

Сестра язвит в ответ:

– Тогда обратись к своей любимой литературе, всезнайка. Как там было в старой сказке? «Пойди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что». Вот – действуй!

– Там было не так! «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Неуч!

Лера мгновенно надувает щёки и бросает на меня негодующий взгляд из своего угла.

– Ты, кстати, к Никите сегодня не собираешься разве? – вспоминает вдруг Оля, меняя тему, чтобы мы не рассорились в пух и прах. – Вроде же каждый вечер к нему бегаешь.

– Не до того… – тоскливо тянет младшая сестра.

– М?

– У нас мир на грани гибели, а ты мне предлагаешь к Никите пойти, серьёзно? Нет, не то чтобы я против. Я бы очень даже хотела сейчас с ним провести время... Но я ведь тут нужнее.

– Ты всё равно сидишь без дела, – хмыкаю я.

– Вообще-то, я очень даже важным делом занята! – раздосадовано отвечает Лера. – Для тебя же и стараюсь, Варька!

– И что же это? Хоть дай намёк.

Лера, захватив с собой материалы, подсаживается ко мне. Оля, с кряхтением поднявшись с пола, тоже к нам присоединяется, и я вынуждена двигаться к самой стене, расположившись на груде старых мягких игрушек, затыкающих расщелину между холодной стеной и кроватью.

– Помнишь, ты мне недавно одалживала почитать книжку одну, ту, которая с рунами?

– Было дело. Что, неужели понравилась?

– Ну, ты знаешь, я не любитель читать. Это больше по вашей с Олей части, – морщится Лера. – Но иллюстрации с подписями я изучила. Очень уж мне понравились всякие сложные элементы, где эти руны совмещаются в скрипты, как они называются. И вот, я решила использовать их как узор для браслетов.

Она протягивает своё творение: широкую фенечку, сплетённую из чёрных нитей, по всей протяжённости которой тянется вереница золотистых рун, складывающихся в итоге в единый экзотичный узор. Мы с Олей разглядываем эту тонкую работу. Видно, что Лера очень старалась, – плетение идеальное, руны гладкие и ровные.

– Красиво вышло.

– Правда? – радостно вздыхает Лера. – Я пока только один сделала, но по его подобию потом сплету и остальные. А этот ты возьми, Варь. Он тебя защитить должен. По крайней мере, судя по подписям из книги, эти руны именно так работают. Ты ведь чаще всех нас за пределы дерева выходишь, бродишь вечно по другим мирам, ввязываешься в неприятности. А сейчас тебе и вовсе придётся вдвое больше путешествовать... Так что защитный браслет тебе не помешает. А мне так будет куда спокойнее.

По моей груди разливается приятное тепло от её заботы, а когда левое запястье обхватывает чёрная фенечка, то в душе ещё и поселяется незримая уверенность. Уверенность в том, что мне хватит сил пройти через любые трудности и несчастья, когда моя семья так меня оберегает.

– Спасибо, ты сущий ангелочек. Я буду носить не снимая.

Личико Лерочки озаряется ласковой улыбкой. Она уже и забыла о нашей короткой перепалке.

– Погоди, – прерывает идиллию Ольга, – я только так и не поняла, что с Никитой. Браслет, конечно, симпатичный, но лучше бы ты к своему мальчику пошла в гости. Хоть отвлеклась бы от происходящего, поболтала с ним, чаи погоняла, а то сидишь вся на нервах, я же вижу!

От слов про «своего мальчика» Лера стремительно заливается краской и прячет взгляд, предпочтя не беседовать с Олей, а собирать нитки, налипшие на домашнюю кофту.

– Тут всё не так просто…

– Что же тут сложного? – подначивает сестру Ольга, едва сдерживая смех.

– Я не знаю, стоит ли ему говорить правду. О том, что, возможно, случится через неделю.

– Зачем? – непонимающе спрашиваю я, даже приподнявшись на локтях.

– Я хочу быть с ним честной. Не хочу скрывать, что наш мир в такой большой опасности. Ведь может случиться, что и ему и мне осталось жить всего семь дней. Разве не справедливо будет, если он об этом узнает?

– Тогда тебе придётся раскрыть и то, кем ты являешься, – мудро замечает Оля, покачивая тапочком, повисшим на пальцах ноги.

– Вот именно. Я не уверена, что стоит. Но если я, как ни в чём не бывало приду в гости, то он сразу же поймёт, что я чем-то расстроена, что я сама не своя и очень тревожусь. Он хорошо меня знает. Начнёт расспрашивать, а я не смогу солгать. Потому и не пошла сегодня никуда…

Вот уж действительно дилемма. Мы с Олей молча обмениваемся задумчивыми взглядами.

– А ты сама как думаешь, что будет правильным?

– Я хочу всё сказать, не хочу ничего от него скрывать. Но сомневаюсь.

– Конечно, это будет справедливо, – пускается в размышления Оля, – но, как по мне, слишком жестоко. Он ведь обыкновенный милый мальчик, Лер. Он живёт обычной жизнью, ходит в школу, гуляет с друзьями, без тревог спит по ночам. А ты вдруг расскажешь ему, что мир не так прост, как кажется. Что у мира есть множество граней и уровней. Это может оказаться слишком сложным для его понимания… Так тут ещё и тикающий таймер до конца света.

– Молчание – вот настоящая жестокость. – Лера сжимает губы и ниже опускает светлую головку. Не выдержав, я подаюсь вперёд и прижимаю к себе младшую сестру.

– Не слушай Ольку, она ко всему подходит чересчур серьёзно порой.

У Оли от моих слов удивлённо вытягивается лицо, но она находит в себе силы промолчать.

– Делай так, как тебе кажется правильным, – добавляю я. – Это ваши с Никитой отношения. И только вам двоим решать, на чём же они будут строиться – на искренности или тайнах.

Лера поднимает голову, блеснув ясными глазами.

– Хорошо. Я поняла. Я всё ему скажу.

– Он может испугаться, Лера, – осторожно говорит Оля. – Он может не поверить тебе или, стоит ему узнать правду, сбежит, не рискуя с тобой связываться… Отстранится, как дядя Миша от Анфисы.

– Я это осознаю, – твёрдо отвечает сестра. – И всё же сделаю так, как решила. Я верю, что он никуда не уйдёт и не бросит меня. Он не такой.

Я укачиваю Леру в объятьях, ласково поглаживая её по плечу и пушистым волосам. Оля хочет добавить что-то ещё, но останавливается, не успев издать и звука, и поворачивает голову ко входу. Скрипучая дверь детской распахнута, через неё виден кусок пустынного коридора и неосвещённая комната Анфисы. Внутри тёткиной спальни что-то возится и с шуршанием дёргается во мраке.

– Что это там? – вздрагивает всем телом Лера.

Мы втроём идём посмотреть. Гуськом пробираемся через книжные завалы к порогу детской и, затаив дыхание, вглядываемся в комнату, где никого не должно быть. Плотно запахнутая занавеска возле балкона дрожит и рвётся вперёд, дробно стучат кольца на гардине, и слышится чьё-то утробное рычание.

Наконец, взметнувшись пышным шлейфом, штора выпускает из плена наэлектризованное белое облако, которое, раздирая когтями ковёр и проскальзывая на поворотах, проносится мимо нашей обескураженной компании в детскую, позвякивая медальоном на ошейнике. С грохотом Ах прячется в самый дальний угол, под кровать Леры, а после его угрожающее глухое урчание затихает.

– А, просто Ах бесится, – фыркает Лера и возвращается к рукоделию, с ногами забравшись на кровать, под которой скрывается теперь зеленоглазое чудовище.

Но мне увиденное не даёт покоя.

– Чего это он так испугался?

И ответ находится почти сразу. С балкона, откуда прямиком сквозь занавеску пытался прорваться обезумевший кот, начинает сочиться живая объёмная мгла. Сперва она клубится, как дым, ползёт по полу, уверенно двигаясь в сторону выхода, но с каждым мгновением это неясное явление набирает силу.

Липкая пелена темноты затапливает комнату Анфисы, поглощает в себя тёткины безделушки, фарфоровые статуэтки и украшения, мебель и разбросанную по кровати одежду. Стоит щупальцам сумрака коснуться некоторых вещей, как те оживают, вздрагивают, будто от удара током, и выпускают из себя вытянутые тени, что вливаются в общий поток.

Смазанный смолистый туман выплёскивается из спальни и ползёт в коридор. Вместе с тем моих ноздрей достигает невообразимо сильный, удушливый, сладковатый запах гнили, и я опасливо отступаю, сражённая этим мертвенным шлейфом, но слышу сзади взволнованный вздох Леры, и мимо моих ног из детской на выход тоже устремляются тонкие расплывчато-тёмные ручейки дыма. Они сливаются с основной волной, заполняют коридор и мерно текут в сторону прихожей. Мы с Олей, почти не дыша, ступаем за тенями, крадясь вдоль стен, чтобы стать свидетелями того, как ожившая темнота просачивается сквозь входную дверь.

Гнездо утопает в зловонии вредителей, которые сплошным потоком бегут из квартиры.

Мы с сестрой бросаемся на кухню, пролетев мимо тётки, застывшей с неестественно выпрямленной спиной, и прилипаем к оконному стеклу. Так и есть: покинув свои уютные убежища, свои вещицы и укрытия, древоточцы бурным потоком текут из всех подъездов, домов и квартир, и рассеиваются в ночи и буйстве непогоды, ныряя в одним им известные лазы и исчезая из этого измерения.

Я пропускаю момент, когда за нашими спинами немым колоссом встаёт бесшумно подошедшая Анфиса. Она, как и мы, в смятении глядит на улицу через мокрое стекло, и, когда она заговаривает, я цепенею. Её тусклый, будто выцветший голос набатом разносится в тишине квартире:

– Крысы бегут с тонущего корабля.