— Держи её! — рявкнул он кому-то. Несколько секунд — и сильные руки вцепились Сиенне в предплечья, вдавливая их в матрас. Она захлебнулась собственным криком, дышать стало нечем. Сквозь пелену слёз и боли она увидела склонившееся над ней лицо лакея. Оказывается, он всё это время стоял за изголовьем, выжидая приказа. Теперь он навалился, удерживая её верхнюю часть корпуса.

Тело Сиенны пронзала такая нечеловеческая пытка, что сознание взмолилось о пощаде: она то проваливалась в серую дымку, то возвращалась в реальность от новой вспышки боли. Сквозь звон в ушах прорывался хриплый голос Филиппа:

— Ещё чуть-чуть… Вот она, родимая…

Он, точно мясник, ковырялся в её разрезанной плоти щипцами, выискивая застрявшую пулю. Наверное, он говорил ещё что-то — хвалился перед матерью или бормотал себе под нос, но Сиенна уже ничего не могла понять. Её крик сорвался до хриплого сипа, рот открывался беззвучно. Вкус крови наполнил глотку — то ли губы искусала, то ли горло разорвало от воплей.

Неожиданно нестерпимая боль чуть отпустила. Сознание Сиенны висело на ниточке. В ушах гудело, всё тело заливал холодный пот. Где-то рядом щёлкнул металл о металл.

— Есть… — донёсся до неё голос Филиппа. — Гляди, maman.

Он поднял над тазом клещами небольшую окровавленную пулю. Сияние свечи отразилось на ней тусклым блеском. Маркиза соизволила чуть податься вперёд и брезгливо оглядела трофей.

— Отлично, — кивнула она и снова откинулась в кресле. — Зашивай. Только без излишеств.

Филипп усмехнулся и бросил кусочек свинца в металлический лоток. Раздался тихий звон.

— Как скажете, матушка.

Сиенна слышала все голоса будто издалека, сквозь толщу воды. Она едва сознавала, что происходит: тело превратилось в липкую массу боли. Шум в ушах то усиливался, то спадал. Ей не хватало воздуха; с глаз катились слёзы, стекая по вискам и мочкам ушей в мокрые волосы.

«Я умираю…» — мелькнула мысль. Может, это и к лучшему? Умереть — значит освободиться от этих мучителей, убежать к отцу, к маме… Но слабое сердцебиение подсказывало: нет, живёт ещё, сердце не сдаётся.

— Не смей отключаться, — вдруг услышала она резкий шёпот над самым ухом. Глаза Сиенны дрогнули, пытаясь сфокусироваться. Над ней нависал Филипп: он поспешно обрабатывал её раскромсанную рану какой-то жидкостью. Видимо, заметил, что она уходит в себя, и приказывал не сметь.

Сиенна всхлипнула. Она хотела умереть в эту минуту — ей казалось, что только смерть избавит от боли. Но смерть не приходила.

Филипп деловито стянул края разреза на бедре и начал накладывать шов. Колкая боль вновь пронзила девушку, но после предыдущего адского огня это казалось всего лишь угольями на выжженной ране. Она лишь застонала тихо, угасая.

Наконец, через мучительно долгое время, садистская процедура завершилась. Филипп смочил чистую салфетку в холодной воде и плеснул на её обожжённую рану. Сиенна дёрнулась, но кричать уже не могла. По ноге и простыне потекли розовые разводы — смесь крови с водой. Лакей всё ещё держал её руки, хотя она уже не вырывалась: лишь мелко дрожала всем телом.

— Порядок, — выдохнул Филипп. Он снял с шеи чистое полотенце и вытер испачканные руки. На край покрывала у изножья он бросил окровавленные скальпель и щипцы. — Зашил, как на собаке. Будет жить.

— Не сомневалась, — сухо молвила маркиза. Казалось, зрелище операции наскучило ей, или же она вообще не смотрела, отвернувшись к окну, пока сын копался в ране пленницы. Теперь же она поднялась и направилась к двери. — Закончил — присмотри за ней. Я у себя, меня не беспокоить до утра.

— Bien, maman², — послушно отозвался Филипп.

Маркиза, не удостоив Сиенну более ни одним взглядом, вышла. За ней тихо прикрыл дверь ещё один лакей, державшийся до сих пор в тени у выхода. Стало очень тихо: лишь трещал огарок свечи да позвякивали инструменты, которые Филипп собирал обратно в таз.

Лакей, державший Сиенну, тоже отстранился и выпустил её руки. Девушка бессильно опустила их, даже не в силах отереть слёзы. Запястья опухли, на них остались красные отметины от грубых пальцев слуги. Но эта боль ничто — всё тело ныло, особенно располосованная нога. Казалось, каждая жилка, каждая кость отзывались мучительным эхом.

Она закрыла глаза, собирая клочки сознания в единое целое. Каждая мышца дрожала и не слушалась. Может, теперь её оставят в покое? Хотя бы ненадолго…

Ощущение зыбкой тишины нарушил негромкий смешок. Сиенна с трудом приоткрыла веки. Филипп сидел всё там же, на краю кровати. Он с интересом разглядывал её лицо, точно редкое диковинное животное.

— Жива? — спросил он негромко. И сам ответил, не дожидаясь: — Жива. Конечно, жива. Умереть тебе не дадут.

Сиенна не могла говорить. Горло саднило, голос пропал. Да и что она бы сказала этому чудовищу, которое только что собственноручно резало её плоть? Она невольно поёжилась, вспомнив лезвие скальпеля у себя внутри. Новая порция слёз брызнула из глаз, и она отвела взгляд, уткнувшись лбом в мокрую от пота подушку.

Филипп внезапно протянул руку и коснулся подушечками пальцев её подбородка. Он повернул её лицо к свету. Сиенна была слишком измождена, чтобы сопротивляться, лишь зажмурилась как можно крепче.

— Ну-ну, только не опять в обморок, — пробормотал он, чуть встряхнув её за подбородок. Девушка тихо застонала от накатившего головокружения. От него пахло крепким алкоголем, кровью и лавандой — странная, жуткая смесь. — Посмотри на меня, птичка.

Она не сделала этого. Тогда он сильнее сжал её челюсть, впиваясь пальцами в щёки. Сиенна ахнула от резкой боли и всё же открыла слезящиеся глаза.

Филипп пристально всматривался в них. Его лицо было совсем близко — в бледном овале мелькала лихорадочная одержимость. Или ей почудилось? Он вдруг улыбнулся — криво, хищно.

— Добро пожаловать в свой золотой плен, — выдохнул он почти нежно. — Надеюсь, тебе у нас понравится. Постарайся оправдать ожидания, а то будет… больно.

Он игриво провёл большим пальцем по её нижней губе, вытирая влагу — то ли слезу, то ли кровь, просочившуюся из прикушенного языка. Сиенна задрожала от этого ледяного прикосновения. Хотелось убежать, спрятаться внутрь себя, чтобы не чувствовать.

Филипп тихо засмеялся ей в лицо и наконец убрал руку. Затем он встал, забрал свой таз с орудиями и зашагал к выходу. Лакей последовал за ним. Когда оба достигли двери, молодой де Шарне оглянулся напоследок.

— И кстати, — небрежно бросил он, — забудь своё имя. Отныне никакой Сиенны нет. Есть лишь то, чем ты станешь для меня.

Он не уточнил, что именно, но взгляд, которым он её одарил, заставил Сиенну похолодеть пуще прежнего. В этом взгляде сквозила собственническая решимость, безумная и пугающая. Он задержался — и, усмехнувшись про себя, вышел, погасив за собой свечу. Тяжёлые двери закрылись, отделяя девушку от внешнего мира.

Темнота поглотила комнату. В этой мрачной тишине Сиенна наконец позволила себе выпустить наружу зверя боли и отчаяния. Она разрыдалась в голос, без сил, без надежды, уткнувшись лицом в подушку. Взгляд отца, явившийся ей в бреду, меркнул в памяти. Сейчас не было ничего — только адская ноющая боль в бедре, саднящий след на лице и горящее унижение в душе.

Спустя долгие изнуряющие минуты рыдания иссякли. В горле пересохло, голова гудела, но слёз больше не осталось. Сиенна перевернулась на бок, осторожно вытянув больную ногу. Каждый вздох отдавался тяжестью в истерзанном теле. Неужели всё это происходит наяву? Лишь вчера она ещё могла гулять, дышать свежим ветром, мечтать о море… А теперь заперта в роскошной темнице у безумцев, в полной их власти.

«Живи, Сиенна… не бойся…» — вдруг всплыло в памяти. Голос отца... Как он хотел, чтобы она жила… Хотел уберечь от страха…

Сиенна прикрыла глаза. Капля скатилась по виску — то ли слезинка, застрявшая в ресницах, то ли капля пота. Она старалась глубоко, ровно дышать, чтобы унять дрожь. Ей необходимо было собраться, хоть чуть-чуть. Отец не хотел бы видеть её сломленной.

Она оглядела темнеющий потолок, где в воображении всё ещё чудились пляшущие тени пытки. Золотая клетка, да… Этот роскошный интерьер, тяжёлый шёлк и позолота — всё это тюрьма, из которой не выбраться. По крайней мере сейчас, пока она так слаба, избита, изранена.

Но ведь она жива. Несмотря ни на что. Пережила выстрел, провальный побег, пытку скальпелем. Они не убили её — напротив, залатали, выходили, хоть и жестоко. Значит, она им действительно зачем-то нужна.

Сиенна сжала трясущиеся пальцы. Её охватил новый приступ боли, но она всхлипнула и подавила стон. Где-то за стеной, вероятно, дежурил слуга — лучше не выдавать лишний раз свою слабость.

Она не успела перевести дух, как дверь тихо скрипнула. Сиенна вскрикнула от неожиданности и попыталась обернуться, неудачно опираясь на простреленную ногу. Острая боль полоснула по бедру и вверх, до живота. Она рухнула обратно на подушки, задыхаясь. В глазах потемнело.

К постели неторопливо подошёл Филипп. Он возвышался над ней, скрестив руки на груди. В слабом свете камина его силуэт казался ещё более угрожающим. На лице блуждала ухмылка.

— Куда собралась, калека? — спросил он мягко. — Негоже вставать. Не рановато ли?

Сиенна молчала, кусая губы. Слёзы бессилия жгли глаза. Ненависть к самой себе кипела внутри: не досмотрела, не заметила, что он вернулся. Как долго он наблюдал в темноте, пока она плакала? Подслушивал ли её стоны? Наслаждался?

Его рука легла ей на плечо, прижимая к постели. Пальцы чуть сжались, и она поняла намёк — не двигаться.

— Полежи спокойно, голубка, — проворковал Филипп ей на ухо почти нежно. — Ты сама ещё не знаешь, как тебе повезло. Мама подобрала тебя для меня… Такая забота, представляешь?

Он склонился ниже, так что его дыхание мазнуло по её щеке. Сиенна отвела взгляд к пологу кровати, стараясь унять дрожь.

— Спасибо хоть, пожалела… — продолжал шёпотом Филипп. — Другую на твоём месте мы б по куску ошпарили… а тебя, глядишь, даже холим да лелеем. Лично перевязал. Разве не забота?

Он зарычал последнее слово ей прямо в ухо, и Сиенна вздрогнула. Этот человек был безумен. Она чувствовала, как всё существо его напряжено, как он еле сдерживает какую-то внутреннюю звериную прыть. Он наслаждается её страхом, её беспомощностью. Это пьянило его, как вино.

— Убирайтесь… — прохрипела она едва слышно, стараясь отстраниться от его лица. — Вы… больной…

Филипп тихонько присвистнул, словно удивлён. Пальцы на её плече на миг сжались до боли, а потом резко отпустили.

— Что? — переспросил он медовым тоном.

Сиенна зажмурилась, приготовившись к удару. Он не заставил себя ждать: схватив её за горло, Филипп сдавил так, что у неё вырвался хрип. Свежая боль проснулась в едва залеченной ране, прошивая ногу, когда она дёрнулась.

— Повтори, — прошипел он, склоняясь над ней. — На этот раз вежливо.

Она хватала ртом воздух, дёргаясь. Горло стянула стальная хватка, в глазах потемнело от нехватки кислорода.

— Пр… прошу… — еле выдавила она, ногтями цепляясь за его запястье. — Прошу… отпустите…

Филипп смотрел на неё, словно хищник на цыплячью тушку. Она уже почти потеряла сознание, когда он разжал пальцы. Сиенна закашлялась, хватая ртом воздух, прохрипела и разразилась болезненным кашлем. Перед глазами плавали тени.

— Вот, уже лучше, — услышала она издевательский голос. Филипп будто остыл в одно мгновение: его тон снова стал небрежно-весёлым. Он разглядывал вмятины на её шее — точно знал, какое зрелище представляют собой отпечатки его пальцев на нежной коже. — Смотри, как просто. Просят — и их отпускают.

Он хохотнул собственной шутке. Сиенна, ещё давясь кашлем, чувствовала, что теряет силы окончательно. Боль и страх истощили её до предела. Она просто хотела, чтобы он ушёл и оставил её в одиночестве, хотя бы до утра.

— Ладно, усвоим урок на сегодня, — отрезал Филипп. Он похлопал её по щеке, от чего она дёрнулась. — Спи, птичка. Завтра начнётся твоя новая жизнь. Старайся не разочаровать maman… ну и меня, конечно.

Он поднялся, довольно потянувшись, и вышел прежде, чем она успела ответить хоть чем-то. Дверь снова щёлкнула, запираясь снаружи — она даже услышала металлический звук ключа.

Тишина расправила крылья над опустевшей комнатой. В камине шипел и тлел уголёк, отбрасывая неверные отсветы. Сиенна лежала, сотрясаясь от слёз и кашля. Ей казалось, ночь не кончится никогда, словно она застряла в этой темноте навечно.

¹ Bien sûr (фр.) — Конечно.

² Bien, maman (фр.) — Хорошо, мама.