Сиенну поднимали осторожно, но повреждённая нога всё равно отозвалась острой вспышкой. Горничные делали всё быстро и молча. Сняли с неё ночную сорочку, тут же натянули свежую и панталоны, затем корсет. Затягивать его не стали слишком туго — Полли, казалось, пожалела раненую подругу. Однако слегка придала фигуре формы.

Затем платье: оно оказалось впору. Бедро ныло под слоями ткани, но Сиенна терпела.

Через несколько минут она стояла, одетая как к приёму, среди бела дня, взъерошенная и потерянная. Полли придерживала её под локоть, чтобы не упала.

Маркиза оценивающе обвела взглядом результат.

— Сойдёт, — кивнула. — На сегодня хватит. Вы двое — вон.

Полли и Джейн тут же покинули комнату, старательно не глядя на подругу. У Сиенны снова всё обмерло: они её покидают? А как же… Она так и не успела поговорить, спросить… Нет, позже, позже, надо держаться.

Когда двери за служанками закрылись, маркиза перевела взгляд на свою пленницу. В её глазах читалось странное удовлетворение, будто гончая оглядывает обессиленную добычу.

— Вот видишь, ты можешь быть красавицей, — процедила она. — Главное — держать себя в руках.

Сиенна сжала кулаки, но промолчала. Лишь спросила шёпотом, глядя в пол:

— Что… вам от меня нужно?

Маркиза приподняла брови.

— Чего я хочу? — переспросила она тихо, опасно. — О, дитя моё… Речь не обо мне.

Маркиза отступила на полшага и медленно обвела Сиенну презрительным взглядом с головы до пят.

— Ты спрашиваешь, зачем мы тебя держим? Для чего понадобилась никчёмная девчонка, лишённая имени и состояния? — продолжила она, смакуя каждое слово. — Отвечу. Твоя жизнь отныне ничего не стоит. Абсолютно ничего. Ты — пустое место, игрушка. И назначение твоё одно: служить развлечением моему сыну.

Последние слова она выговорила с особенной чёткостью, словно вырезала ножом по камню. У Сиенны похолодело внутри, несмотря на сдавленный тисками корсета жар. Развлечение… игрушка для сына.

— Это… безумие, — прошептала она, качая головой. — Вы не можете…

— Не могу? — Маркиза насмешливо прищурилась. — Здесь я могу всё. Твой прежний мир мёртв, ты сама для всех мертва. Кто станет искать умершую? Никто.

Она склонилась ближе, её лицо на миг исказила злая гримаса.

— Так что смирись, девочка, — процедила она. — Единственное, что тебе остаётся — безоговорочно подчиняться. Делать то, что скажут. Быть тем, чем мы прикажем.

Губы Сиенны задрожали. Она смотрела на эту изысканную даму и не могла поверить, что слышит подобное от женщины, от матери.

— Ради Бога… маркиза… — выдохнула она умоляюще. — Отпустите Полли и Джейн. Они ведь ни при чём, прошу… Им не место в вашем доме.

— Полли? — мадам фыркнула. — Ах да, твои приятельницы. Забудь о них. Эти девочки служат мне. Им повезло: я вытащила их из нищеты, взяла под свою опеку. Захочешь, чтобы они остались живы, — будешь вести себя паинькой.

Сиенна зажмурилась от отчаяния. Их всех она держит мёртвой хваткой.

Маркиза выпрямилась и подобрала с пола свою трость.

— Тебе ясно всё, что я сказала? — спросила она жёстко.

— Да… — едва слышно ответила девушка.

— Впредь будешь отвечать: «Да, мадам» или «Нет, мадам», — добавила маркиза. — И ничего больше, если тебя не спросили.

Сиенна вскинула на неё затравленный взгляд, но промолчала. Та молча ожидала. Через силу девушка выдавила:

— Да… мадам.

— Вот так, — кивнула женщина. — И запомни: никакой Сиенны больше не существует. Её похоронили вчера ночью. Есть безымянная куколка, живущая лишь по нашей милости.

С этими словами маркиза резко повернулась и направилась к выходу. На пороге она задержалась и бросила коротко:

— Отдыхай пока. Скоро тебя навестит Филипп.

Дверь закрылась, вновь щёлкнул замок.

Как только шаги де Шарне затихли в коридоре, Сиенна упала на постель. Душил плач, но она не имела права выплакаться: чуткое ухо горничной или лакея могло донести, и мадам решит, что «кукла» лишена воспитания. Бог знает, как накажут за слёзы.

Она лежала, уставившись в узорчатый балдахин над головой. Собственная перевязанная нога пульсировала, грудь болела от сдавливания — дышать почти невозможно. Казалось, корсет впивался ей прямо в сердце.

«Никакой Сиенны больше нет…» Эти слова мадам звенели в голове, как похоронный колокол. Хотела ли она сломить её дух окончательно? Что ж, её дух трещал по швам, не скроешь. Но всё-таки тлел. Где-то глубоко под обломками ужаса теплился упрямый огонёк: она жива. И пока жива, не сдастся. Не до конца.

Сиенна прижала дрожащие пальцы к вискам. Господи, отец, за что мне всё это? Она попыталась вспомнить отца, его доброе лицо… Но память услужливо подсовывала лишь холодную маску маркизы и безумный взор Филиппа.

Стоило подумать о нём, как дверь вновь распахнулась без стука. Сиенна вскочила — насколько позволяли скованные мышцы — и обернулась. В спальню, насвистывая мотивчик, вошёл Филипп.

Днём он выглядел ещё более жутко, чем ночью: всё тот же безукоризненно молодой господин, только теперь с лихорадочным румянцем после прогулки. Волосы его были приведены в порядок, на виске блестела капля пота. Он уже успел сменить костюм для верховой езды на домашний. В тонких пальцах покачивалась чёрная трость с набалдашником в виде черепа.

— Ах, какая прелесть! — воскликнул он весело, окинув взглядом сестру милосердия, переодетую в принцессу. — Maman уже успела тебя нарядить. Тебе идёт лиловый цвет, знаешь ли.

Сиенна не ответила. Он приближался, и она чувствовала, как в горле застревает ком страха. Но приказ матери звучал в ушах: отвечать, только если спрашивают. Наверное, это тоже была часть изощрённой игры.

Филипп подошёл вплотную, сияя улыбкой.

— Добрый день, куколка, — произнёс он нарочито любезно. — Ну как спалось после нашей весёлой ночи?

Сиенна опустила глаза. Губы сами шепнули:

— Хорошо, месье… Филипп.

Она едва выговорила это — язык не поворачивался называть по имени мучителя. Однако он просиял, будто учитель, впервые услышавший от ученицы верный ответ.

— Браво! — Он хохотнул. — Уже лучше. Maman наверняка тебя проинструктировала, да?

Сиенна слегка кивнула. Трость Филиппа тут же легонько ткнула ей под подбородок, приподнимая лицо.

— Да, монсеньор, — исправил он. — Зови меня монсеньор, детка.

Сиенна сжала зубы, чувствуя, как трость впивается в нежную кожу под челюстью. Если она сейчас откажется, будет хуже.

— Да, монсеньор, — прошептала она.

— Послушная девочка, — протянул Филипп и убрал трость. — Видишь, как всё просто? Следуй правилам — и, глядишь, будешь жить припеваючи.

Он усмехнулся и резко опустился на край кровати, разглядывая её, склонив голову набок. Сиенна поспешно сделала шаг назад, но он мигом подался вперёд, хватая её за руку. Одним рывком притянул к себе. Она буквально рухнула перед ним на колени, не удержавшись на больной ноге.

— Ах да, ножка-то у нас больная, — прошептал он с притворным сожалением, глядя сверху вниз. — Ну ничего, скоро встанешь на обе.

Сиенна попыталась было отстраниться, но Филипп удерживал её руку железной хваткой. Второй рукой он погладил атласный рукав её платья и провёл вдоль шеи.

— Удивительно, — проговорил он мечтательно. — Как из гадкого утёнка можно сделать лебедя. Почти жаль рвать такую красоту… Почти.

Его пальцы сомкнулись на свежем синяке у неё на шее, где ещё утром отпечатались его пять пальцев. Сиенна вскрикнула — острая боль полоснула, будто рана раскрылась вновь.

— Тс-с, тише, — прошипел Филипп. — Впрочем, кричи, если хочешь. Здесь никто не услышит.

Он слегка отпустил хватку, и она задышала, хватая ртом воздух. Не решаясь поднять взгляд, она стояла на коленях перед ним, опираясь свободной рукой об пол. Это была ужасная, унизительная поза, но тиски на горле вынуждали покориться.

— Вот так, хорошо, — промурлыкал он. — Тебе идёт быть на коленях. Просто создана для этого.

Слёзы навернулись у Сиенны на глазах. Она попыталась унять их, моргая, но солёные капли скатились по щекам.

— Не плачь, птичка моя, — усмехнулся Филипп, ловя слезу подушечкой пальца. — А то я решу, что тебе не нравится моё общество.

Сиенна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она понимала: если сорвётся сейчас, хуже будет. Нужно терпеть.

Филипп грубо стиснул ей подбородок и приподнял лицо.

— Посмотри на меня, — велел он зло.

Она вскинула мокрые глаза. Его чёрные зрачки метали возбуждённый блеск.

— Повтори: «Я твоя, монсеньор», — бросил он, глядя ей прямо в душу.

Сиенна сжалась. Это было слишком… Но его пальцы впились ей в скулу.

— Говори, — угрожающе повторил он, — или сейчас же спущу с тебя кожу.

Она поверила — поверила каждому слову. И тихо, еле слышно прошептала дрожащими губами:

— Я… ваша, монсеньор.

— Громче!

— Я ваша… монсеньор.

Филипп удовлетворённо кивнул и чуть отпустил её челюсть.

— Видишь, как славно, когда послушная, — приторно промолвил он. — А теперь поблагодари меня.

Сиенна непонимающе заморгала.

— За что?.. — сорвалось у неё с разбитых губ.

— За то, что спас тебе жизнь прошлой ночью, глупая. Или ты думаешь, операция была из милосердия? — усмехнулся он. — Я мог оставить пулю внутри, и ты протянула бы максимум день-два. А я — достал. Так что благодари, куколка.

Она молчала. Благодарить его? За пытку? За то, что он сам же её и покалечил?!

Взгляд Филиппа опасно потемнел:

— Не хочешь? Ну так я напомню: без нас ты — труп. Разве папочка твой не завещал тебе жить, а? Что ж, мы дали тебе жизнь… новую. Так благодари же!

— Что? — тихо прошептала она. Мысль о том, что они могли быть причастны к смерти отца, кольнула сердце. Невозможно…

Он навис над ней, дыша тяжело. Капля пота скатилась у него по виску. Кнут или пряник — он был готов пустить в ход любой вмиг.

Сиенна, рыдая, кивнула.

— С-с… спасибо, монсеньор, — выговорила она, захлёбываясь каждым слогом.

Его губы изогнулись в победной улыбке.

— Этого мало, — промурлыкал он. — Слова ничего не стоят. Покажи благодарность.

Он откинул полу своего камзола, выставляя вперёд чёрный ботинок с серебряной пряжкой. Сиенна широко раскрыла глаза — неужели он…

— Поцелуй, — приказал он жестоко. — Поцелуй мой башмак, если рада, что я тебя вылечил.

Она задрожала всем телом. Внутри всё восставало против такого унижения. Поцеловать его сапог?! Да лучше умереть… Но разве не выжить любой ценой она клялась себе? Ради отца, ради памяти, она выживет.

Сиенна медленно склонилась к затянутому в кожу носку сапога. Её волосы упали пышной волной на пол. Она зажмурилась, поднесла дрожащие губы к гладкому холодному носку — и торопливо коснулась его поцелуем.

Горькие слёзы текли у неё по щекам на ботинок. Филипп вздохнул как будто бы с облегчением, словно утолил жажду.

— Превосходно, — протянул он, пряча трость под мышку. — Теперь я почти доволен тобой.

Он сунул носок сапога ей под пальцы.

— Ототри, а то заляпала, — буркнул он.

Сиенна трясущейся рукой вытерла тканью края его обуви, смахнув собственные слёзы. Её сознание плыло, сердце колотилось как у пойманного птенца. Никогда ещё она не испытывала такой острой смеси унижения, ненависти и… стыда. Ей было стыдно за себя: за то, что лизнула сапог злодею. Хоть умом понимала — иначе нельзя.

Вдоволь насытившись спектаклем, Филипп рывком поднял девушку на ноги. Её чуть не вывернуло от боли: корсет забил дыхание, бедро пронзило острой иглой. Она зашаталась, но он удержал её, обняв за талию. В его прикосновении не было нежности — лишь жёсткая уверенность собственника.

Он не спешил её отпускать. Напротив, его хватка стала жёстче. Пальцы, обтянутые тонкой кожей перчатки, больно впились в её рёбра сквозь плотный шёлк лилового платья.

— Стоять ровно, — скомандовал он низким, вибрирующим шёпотом. — Куклы не падают, пока хозяин держит их за ниточки.

Филипп медленно обошёл её кругом, не разрывая контакта. Его левая рука скользнула по её спине, сминая ткань, проверяя, насколько туго затянут корсет. Сиенна замерла, боясь даже дышать. Каждый его шаг отзывался в ней животным ужасом. Он играл с ней. Изучал свою новую вещь.

Остановившись у неё за спиной, он положил обе ладони ей на плечи. Тяжёлые, горячие ладони.

— Выпрямить спину, — приказал он и с силой надавил большими пальцами на её лопатки.

Сиенна непроизвольно выгнулась, грудная клетка натянулась в тисках китового уса. От этого резкого движения рана на бедре взорвалась свежей пульсацией, и из её горла вырвался сдавленный, жалкий стон.

— Тс-с... — промурлыкал он ей в самое ухо. Его дыхание обожгло чувствительную кожу на шее. — Терпи. Красота требует жертв, разве maman тебе не говорила?

Его руки скользнули ниже. Вдоль напряжённых рук, по линии талии, к бёдрам. Это не было лаской. Это была холодная, расчётливая инвентаризация имущества. Когда его ладонь намеренно грубо легла поверх свежей повязки на раненой ноге, Сиенна захлебнулась воздухом.

Он сжал пальцы. Прямо поверх воспалённого шва.

Темнота брызнула у Сиенны перед глазами. Колени подогнулись, но Филипп мгновенно перехватил её за талию, вжимая спиной в свою грудь. Она билась в его руках, задыхаясь от боли и беззвучных рыданий, как бабочка, насаженная на булавку.

— Больно? — участливо спросил он, не ослабляя давления на рану. — Эта боль — мой тебе подарок. Она будет напоминать тебе о том, кому принадлежит твоё тело. Каждая капля крови внутри тебя бежит только потому, что я позволил ей бежать.

Он резко убрал руку от её бедра, позволив Сиенне судорожно вдохнуть. Не давая ей опомниться, он развернул её к себе лицом. Его рука метнулась к её затылку, зарываясь в густые, спутанные волосы, и с силой оттянула её голову назад.

Сиенна была вынуждена смотреть прямо в его безумные, потемневшие от возбуждения глаза. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали, разбитые в кровь. Филипп смотрел на эти губы с хищным, тёмным интересом.

— Какая жалкая, сломанная красота, — прошептал он.

И прежде чем она успела отстраниться, он накрыл её губы своими.

Это не был поцелуй. Это было вторжение. Жестокое, властное, лишённое всякой романтики. Филипп целовал её так, словно хотел выпить остатки её воли. Его жёсткие губы сминали её рот, причиняя физическую боль, заставляя разомкнуть зубы. Она почувствовала металлический привкус собственной крови и горький аромат его одеколона.

Сиенна попыталась оттолкнуть его, уперевшись ослабевшими руками в его грудь, но он лишь сильнее впился пальцами в её волосы, фиксируя её голову, заставляя принимать себя целиком. Он брал то, что считал своим по праву.

Когда он наконец отстранился, Сиенна пошатнулась, ловя ртом воздух. Её грудь тяжело вздымалась, губы горели огнём. В глазах Филиппа плясали торжествующие бесы. Он провёл тыльной стороной ладони по своему рту, слизывая каплю её крови.

— Ну что ж, для первого урока достаточно, — подвёл итог Филипп, пристально глядя на её сломленный, дрожащий силуэт. Сиенна стояла, не смея шелохнуться. — Ты молодец, моя куколка. Почти сломалась. Ещё парочка дней — и будешь как шёлковая.

Его слова, должно быть, предполагались комплиментом, но голос был холоден. Сиенна ощущала себя козлёнком перед волком.

Он развернулся и, небрежно покручивая трость, вышел из комнаты. Тяжёлые двери закрылись, вновь щёлкнул замок.