Глава 5. Такие дела

Доктор Питерс приехал к девяти.

Сиенна услышала его раньше, чем увидела: деловитый стук в дверь, бормотание Ханны за створкой, скрип саквояжа о дверной косяк. Потом — шаги, тяжелые, уверенные, шаги человека, привыкшего входить в комнаты, где умирают. Запах мокрой шерсти и табака опередил его на полшага.

Он был коренаст, красен лицом и немногословен. Бакенбарды — густые, рыжеватые — придавали ему вид постаревшего бульдога. Он поставил саквояж на стул, окинул Сиенну взглядом с головы до ног и крякнул — коротко, профессионально, как крякают мясники, оценивая тушу.

— Три недели покоя, — буркнул он, раскрывая саквояж.

Ханна помогла стянуть одеяло. Руки Питерса были сухими и холодными — руки человека, который привык касаться чужой боли, не впуская её в себя. Он ощупал горло Сиенны, где ещё синели следы пальцев наемника. Хмыкнул. Перешел к рёбрам. Потом его пальцы снова коснулись шеи — сбоку, чуть ниже уха.

И замерли.

Тишина. Та звенящая тишина, которая наступает, когда все в комнате одновременно перестают дышать.

Волдырь был свежим. Круглым. Налитым жидкостью, как ягода. Ожог от воска — не от огня, не от кипятка — от свечи. Он видел такие ожоги раньше: на женах фермеров, на детях, на служанках. Он всегда знал.

— Это не от бандита, — произнес он глухо. Повернул её запястье. Там было второе пятно — такое же круглое, такое же свежее. — Это воск. Это случилось ночью? Здесь?

Ханна, стоявшая с полотенцем по другую сторону кровати, побелела. Сиенна видела, как дрогнули её губы — слово «Майлз» едва не сорвалось с них, но экономка сжала челюсть и промолчала.

— Случайность, — сказала Сиенна. Голос вышел ровным. Глаза смотрели в потолочные балки — туда, где паутина покачивалась от сквозняка. Она знала, что врет. Питерс знал, что она врет. Ханна знала. Но в этом доме ложь была единственной валютой, которой можно было расплатиться за покой.

— Случайность, — повторил Питерс. В его голосе не было ни возмущения, ни сочувствия — только сухая, профессиональная усталость человека, который давно перестал бороться с чужими демонами, потому что свои обходились дешевле. Он открыл баночку. Камфора ударила в нос — резкая, маслянистая, выжигающая ноздри. — В этом доме вообще слишком много случайностей.

Он намазал ожог. Мазь обожгла кожу так, будто он втирал в раны расплавленный металл. Сиенна стиснула зубы. Потом — корсет. С помощью Ханны, которая держала её за плечи, Питерс затянул полосы ткани на рёбрах — туго, безжалостно, виток за витком. Мир потемнел. Края комнаты поплыли, потолок накренился, и Сиенна почувствовала, как зубы прокусывают нижнюю губу — горячий, медный привкус крови залил рот. Она не закричала. Она разучилась кричать, казалось — крик означал, что тебя слышат, а если тебя слышат, приходят враги.

— Всё, — Питерс выпрямился, вытирая руки. — Не вставать. Если поднимется жар — Ханна знает.

Он повернулся к экономке. Его глаза стали жесткими.

— Проследи, чтобы эти «случайности» прекратились. Организм истощен. Следующие потрясение убьет её.

Он захлопнул саквояж и вышел, не оглянувшись. Сиенна слушала, как его шаги удаляются по лестнице — тяжелые, равнодушные, шаги человека, который сделал свою работу и умыл руки.

Ханна заперла дверь. Повернула ключ, подергала ручку — проверяя. Потом оглянулась на комнату, словно прикидывая что-то, и подтащила тяжелое кресло от стены, подперев им дверную ручку. Ножки проскрежетали по доскам. Баррикада получилась жалкая — Майлз, если бы захотел, снес бы её плечом, — но сам жест, отчаянный и материнский, сжал Сиенне горло.

Экономка подошла к кровати. Села на край. Лицо у неё было серым — вся румяность, вся привычная строгость стерлись за одно утро, обнажив под собой женщину, которая боится.

— Мисс Сиенна, — прошептала она, наклоняясь. — Скажите мне правду. Мне одной. Этот ваш отец... он приедет? Я вам не враг, Сиенна, я слышала, как Майлз болтал, пока был пьян

Тишина. Камфора жгла ноздри. За окном каркала ворона — методично, равнодушно, как метроном.

— Мой отец умер год назад, — сказала Сиенна.

Слова упали на пол, как камни. Ханна не вздрогнула — она будто окаменела, замерев с полотенцем в руках, и только пальцы, сжавшие ткань до побеления костяшек, выдали её.

— Тот адрес, что я дала Майлзу, — это моя комната, — продолжала Сиенна, глядя на свои руки в пятнах камфорной мази. Голос не дрожал. Она говорила так, как зачитывают приговор — монотонно, потому что слёзы кончились ещё ночью. — В ней никого нет. Письмо придет в пустую квартиру. Ответа не будет.

— О, дитя... — выдохнула Ханна.

— У меня есть деньги, — Сиенна подняла глаза. В них была не надежда — её точная противоположность: знание, что выхода нет. — Счета на моё имя. В лондонском банке. Но если я попытаюсь обналичить вексель... — она сглотнула, — ...те люди Я думаю, они следят за банком. Как только клерк увидит моё имя — они узнают, где я.

Ханна закрыла лицо руками. Полотенце упало на пол.

— Значит, денег нет, — глухо произнесла она из-за ладоней. — И взять их неоткуда. А Майлз ждет.

— Две недели, — подтвердила Сиенна. — Потом он поймет.

Они посмотрели друг на друга. Между ними — между экономкой, прожившей всю жизнь в этих стенах, и беглянкой из лондонского ада — протянулась нить понимания, тонкая и острая, как проволока. Обе знали, что сделает Майлз, когда правда вскроется. Он продаст её. Или убьет. Или сделает и то, и другое.

Ханна опустила руки. В её глазах блеснуло что-то новое — не жалость, а расчет. Отчаянный, некрасивый расчет женщины, ищущей любую щель в стене.

— Есть один человек, — прошептала она, кивнув в сторону двери. — У которого есть деньги. Для которого долги Майлза — карманные расходы. И который смотрит на вас так, как... — она запнулась, подбирая слова, — ...как никогда не смотрел на Кэтрин.

Сиенна поняла раньше, чем Ханна договорила.

— Нет.

— Выслушайте...

— Нет, Ханна.

Это вырвалось резче, чем она хотела. Где-то внутри, под слоями боли и страха, шевельнулось что-то — не мысль даже, а порыв, животный, безотчетный, как рвотный позыв. Использовать его. Будь нежна. Будь благодарна. Дай ему почувствовать себя спасителем — и он отдаст тебе всё.

Кэтрин делала это каждый день. Кэтрин играла Эдгаром, как играют на расстроенном пианино — небрежно, с презрением к инструменту, извлекая из него ровно те ноты, которые были нужны. Кэтрин протягивала ему руку, унизанную кольцами, и говорила «мне так одиноко», и он таял, и платил, и оставался, и не замечал, что его любовь — всего лишь топливо для чужого тщеславия.

Я не она.

Сиенна сжала одеяло. Пальцы — забинтованные, в пятнах мази — побелели на костяшках.

Она не могла объяснить это Ханне. Не могла сформулировать словами то, что чувствовала, — потому что это было не решение, а граница. Последняя граница, за которой она перестанет быть собой и станет тем, что из неё сделал Филипп: красивой вещью, инструментом с улыбкой, куклой, которая говорит нужные слова нужным мужчинам.

Сделать это с Эдгаром — с его теплыми руками, с его мучительной, неуклюжей нежностью — значило предать не его. Значило предать себя.

— Я не могу его использовать, — сказала Сиенна. Тихо. Твердо. — Для этого у него уже есть Кэтрин.

Ханна смотрела на неё. Долго. В её глазах проступило странное выражение — не злость, не жалость, а что-то среднее: уважение, замешанное на ужасе. Так смотрят на человека, который отказывается от спасательного круга в открытом море, потому что круг чужой.

— Подожду, пока окрепну, — продолжила Сиенна, глядя в стену. — А потом просто исчезну. Никто не заметит.

— Пустошь не прячет людей, мисс, — сказала Ханна сухо. — Она их хоронит.

— Тогда похоронит, — ответила Сиенна.

Тишина.

Ханна встала. Подняла полотенце с пола. Расправила. Сложила. Движения — механические, движения женщины, которая справляется с горем через порядок.

— Я никому не скажу, — произнесла она наконец. Голос был жестким, сухим, как у человека, дающего клятву, в которую сам не верит. — Могила. Но помните, мисс: моё молчание вас не спасет.

Она поставила флакон с лауданумом на столик — аккуратно, точно, у самой лампы.

— Пять капель. Не больше. Решать вам.

И вышла, прикрыв за собой дверь.

Сон не шел. Сиенна лежала на спине, глядя в потолок, который покачивался в свете догорающей лампы. Образы прошедшего дня крутились в голове — один за другим, бессвязно, как карты, которые тасует пьяный шулер. Грязь. Нож. Бешеные глаза наемника. Рык собаки, горячее дыхание у самого лица. Крик Кэтрин — звонкий, театральный, крик женщины, которая даже в чужом страхе ищет публику. И руки Эдгара. Теплые. Осторожные. Руки, которые несли её по лестнице так, будто она была не человеком, а чем-то хрупким и священным — иконой, которую выносят из горящей церкви.

Боль в рёбрах стала тупой, но постоянной — как шум, к которому привыкаешь, но который никогда не прекращается.

Она протянула руку к книге — томику Байрона, который оставил Эдгар. Кожаный переплет был теплым: лампа нагрела его, и под пальцами он ощущался почти живым. Сиенна открыла наугад.

На титульном листе — надпись чернилами. Почерк знакомый. Летящий, острый, капризный — почерк человека, который пишет не для того, чтобы его прочитали, а для того, чтобы им любовались.

«Моему Эдгару. В надежде, что эти строки усмирят твою излишнюю впечатлительность. Твоя К.»

Сиенна смотрела на эту строчку. Долго. Буквы плыли перед глазами, расползаясь в тусклом свете.

Это была книга Кэтрин. Подарок невесты жениху — с той фирменной, ядовитой лаской, в которой «забота» была лишь оберткой для презрения. Усмирят впечатлительность — то есть: стань удобным, спрячь свои истинные чувства, люби меня так, как я требую, а не как умеешь. И Эдгар принес эту книгу ей. Сиенне. Чтобы утешить её после того, как его невеста пыталась вышвырнуть её из дома. Он даже не раскрыл её. Не прочитал надпись — или прочитал и не придал значения, потому что для него Кэтрин всё ещё была той, кого он любит.

Горечь поднялась из живота — густая, тошнотворная, физическая. Не ревность. Что-то хуже. Осознание того, что в этом доме все — вещи. Эдгар — вещь Кэтрин, которую она дарит и отбирает по настроению. Сиенна — вещь, чья стоимость измеряется в фунтах и неделях ожидания. И эта книга — вещь, переходящая из рук в руки, как монета, стертая до неузнаваемости.

Она захлопнула том. Положила на грудь, обложкой вверх. Байрон давил — не больно, но ощутимо, тяжестью чужих слов о чужой страсти.

В тишине дома раздался звук. Не ветер. Скрип половицы. Прямо за дверью.