Глава 4. Письмо

Майлз Блэквуд не был пьян. То есть — он был, разумеется. Он не помнил, когда в последний раз был по-настоящему трезв. Бренди текло сквозь него, как вода сквозь дырявое ведро, и его организм давно привык к этому уровню, превратив постоянный хмель в нормальное привычное состояние. Но сегодня — сегодня голова работала. Сегодня Кэтрин сказала ему кое-что полезное, и слова сестры, пока он жевал свой сухарь и слушал её вполуха, сложились в его размягченном мозгу в нечто, отдаленно напоминающее план.

Девчонка привела в дом убийцу. За ней охотятся. Значит, она стоит денег.

Логика Майлза была проста, как механизм капкана. Если за вещью присылают наемника с хорошей лошадью и городским плащом — вещь дорогая. Если вещь дорогая — за неё заплатят. Неважно кто: отец, муж или сам дьявол. Майлз Блэквуд не имел привычки разбираться в моральных тонкостях. У него были долги. У девчонки — цена. Всё остальное — лирика.

Он поднялся из кресла. Это потребовало усилий — тело, размякшее от бренди и бездействия, подчинялось с неохотой мешка, набитого мокрым песком. Колени хрустнули. Живот, натянувший халат до безобразия, колыхнулся. Майлз подтянул пояс, сунул записку Сиенны — аккуратный, женский почерк, адрес в Челси, — во внутренний карман и подхватил свечу.

В коридоре было темно и холодно. Он шел, держась за стену одной рукой, огонек свечи метался в другой, отбрасывая уродливые тени. Дом молчал. Кэтрин ушла к себе — хлопнула дверью, как всегда, театрально, словно это был финальный занавес. Прислуга забилась по углам. Дом принадлежал ему — и прямо сейчас, в этой тишине, в этом тёмном коридоре, пропитанном запахом сырости и его собственного перегара, это ощущалось правильно.

Хозяин шел к своему товару.

Дверь была закрыта, но не заперта — Ханна не запирала больных, боялась пожаров, глупая курица. Майлз толкнул створку плечом. Петли скрипнули — длинный, противный скрежет. В проем потянуло теплом и запахом ромашки.

Она лежала. Свет от его свечи упал на кровать — узкую, жесткую, застеленную казенным бельем, — и на лицо, белое настолько, что казалось неживым. Каштановые волосы на подушке. Тонкая шея с багровым ожогом, который оставил — кто? Наемник? Она сама? Майлзу было всё равно.

Он остановился у кровати. Посмотрел на неё сверху вниз.

Хрупкая. Легкая. Дорогая. Кэтрин права — в ней тонкие черты, породистые руки, и даже сейчас, в синяках и бинтах, в ней видна та самая «тонкая работа», которую он узнавал безошибочно. Майлз разбирался в ценности вещей, если не в ценности людей. Он знал, сколько стоит хороший жеребец, сколько — карточный долг, сколько — женщина. Эта стоила дорого. Её избили дорого.

— А я думаю, — пробормотал он, наклоняясь, — где же моя драгоценная гостья?

Она открыла глаза. Мгновенно. Он увидел в её зрачках огонек своей свечи и что-то ещё — холодное, острое, звериное. Это его развеселило. Зверек кусачий. Тем интереснее.

— От тебя несет, — сказала она. Голос был хриплый, слабый, но тон — тон был таким, каким разговаривают с прислугой. С ним. В его доме. — Ты пьян. Поговорим, когда проспишься.

Что-то горячее, чёрное вспыхнуло у Майлза под рёбрами. Жена говорила точно так же. Его покойная жена — его красивая, чистая, презирающая его жена — вот так же отворачивалась, вот так же морщила нос, вот так же произносила «проспись», как будто он — грязь на её туфлях. И он терпел. Терпел, потому что любил её. Терпел, пока она не умерла и не оставила его наедине с бутылкой и сыном, которого он не мог видеть без тошноты, потому что мальчишка был её точной копией.

Но эта — эта была не жена. Эта была никто. Товар. Залог.

— Просплюсь? — Он улыбнулся. Широко, мокро, обнажив желтые зубы. — Ты смеешь указывать мне в моем доме? Потаскуха?

Он грохнул бутылку на столик — стекло лязгнуло о графин, вода выплеснулась на Байрона, который лежал рядом, — и схватил её за плечо. Он знал, где больно. Он видел, как Ханна перевязывала её, подглядывал из коридора, запоминая карту — как запоминают слабые места крепости перед осадой. Ключицы. Рёбра. Шея.

Она вскрикнула. Коротко, сдавленно — сквозь стиснутые зубы, как раненый зверь. Этот звук отозвался у него в паху. Не возбуждением — чем-то хуже: ощущением власти. Абсолютной, пьянящей, безнаказанной власти над существом, которое слабее.

— Я здесь хозяин, — прорычал он, наваливаясь. Кулак вдавился в матрас рядом с её боком, проехал и соскользнул — прямо на рёбра. Он почувствовал, как она содрогнулась под его весом. Как дернулась, пытаясь уйти от давления, и не смогла. Это была не случайность. Он знал. — А ты — ничто. Ты — товар. И я хочу знать, не порченый ли он.

Он наклонился к самому её лицу. Его нос почти коснулся её щеки. Он видел пульс на её виске — частый, загнанный, — и расширенные зрачки, в которых плясал огонь свечи. Пахло ромашкой и страхом — сладковатый, кислый запах, который Майлз знал. Так пахла жена в последние месяцы, когда он приходил пьяным и она не могла встать с кровати, чтобы уйти.

— Ты ведь не врала мне, а, милая? — прошипел он, и в его голосе прозвучала опасная, параноидальная угроза. — Про богатого папочку? Про выкуп? Потому что если за тобой приходят убийцы, а не банкиры с чеками... то ты мне не нужна.

— Письмо, — процедил он. — Ты дала мне адрес. Если через неделю не придут деньги... если адрес липовый... — он провел большим пальцем по её нижней губе, грубо оттянув вниз, чувствуя, как пересохшая кожа трескается под его подушечкой. — Я продам тебя тем, кто за тобой охотится. Они заплатят за твою шкурку больше, чем твой выдуманный папаша.

Свеча в его руке дрогнула. Капля воска — тяжелая, раскаленная — сорвалась и упала ей на шею. Она дернулась. Он хмыкнул.

— Говори правду! — заорал он, теряя контроль. — Отец существует?! Или ты водила меня за нос, чтобы получить крышу?!

— Да-да, — выдохнула она. — Это правда. Уйди.

Правда. Это слово растеклось по нему, как тёплое бренди. Жадность пересилила злобу — не убила её, а отодвинула, как пса, которого сажают на цепь до следующего раза. Он нехотя выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз — на скомканное одеяло, на руки, на мокрые дорожки, блестевшие на щеках в свете огарка. Плачет. Беззвучно, как дрессированная собака, которую отучили скулить.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Он повернулся и вышел, оставив дверь настежь. В коридоре было холодно. Сквозняк лизнул мокрый от пота лоб, и Майлз ощутил прилив энергии — гнилой, мутной, но энергии. Он знал, что делать.

Кабинет встретил его привычным развалом: бумаги, бутылки, огарки свечей, тарелка с остатками сыра, на которую уже покушались мыши. Майлз сгреб мусор с конторки одним движением локтя — тарелка полетела на пол, — и сел. Достал из кармана записку. Разгладил её на столе пальцами, липкими от бренди и воска.

Адрес. Челси. Красивый почерк, женская рука. Он водил по буквам подушечкой пальца, как гладят амулет.

Потом достал чистый лист. Перо. Чернильницу — крышка присохла, пришлось ковырять ногтем. Он обмакнул перо и начал писать. Буквы выходили крупные, косые, с кляксами — почерк человека, который давно не брал в руки ничего тоньше бутылочного горлышка.

«Сэру или мадам. Ваша дочь мисс Сиенна Стоддард находится в моем доме, Вороний Утес, Йоркшир. Она больна и нуждается в уходе. Расходы на её содержание и лечение составляют значительную сумму, которую я готов обсудить при получении ответа. Без ответа в течение двух недель я буду вынужден принять иные меры».

Он перечитал. Криво ухмыльнулся. «Иные меры» — звучит как у стряпчего. Он был доволен собой. Запечатал конверт, капнув на него свечным воском — прижал большим пальцем, оставив вместо печати жирный, смазанный отпечаток.

— Сайлас! — рявкнул он, открыв дверь кабинета. — Сайлас, чертов ты скелет! Сюда!

Никто не ответил. Майлз выругался и вышел в коридор, покачиваясь. Конюх. Кто-нибудь из слуг. Кто угодно, кто отвезет письмо в деревню, на почтовую станцию, к утру.

Он не увидел Рука. Не услышал его. Просто — одна секунда коридор был пуст, а в следующую тёмная фигура стояла у лестницы, загораживая проход. Высокий, мокрый, с прилипшими ко лбу чёрными волосами, пахнущий конюшней и ночным холодом.

— Куда собрался? — спросил Рук. Тихо. Слишком тихо.

Майлз сжал конверт крепче. Что-то в голосе Рука — не угроза даже, а отсутствие угрозы, эта мертвенная, ровная тишина — заставило его попятиться на полшага.

— Не твоё дело, — огрызнулся он. — Деловая переписка. Между мной и моей гостьей.

— Гостьей, — повторил Рук. Не переспросил — попробовал на вкус, как пробуют гнилой плод. Он шагнул ближе. Один шаг — и коридор стал теснее, стены будто сдвинулись. — Ты был у неё.

Не вопрос.

— Я хозяин этого дома, — Майлз выпятил грудь. Жест был жалкий — бочка против скалы. — Я хожу, куда хочу. И отправляю письма, кому хочу.

— Ты хозяин навозной кучи, — сказал Рук. — И единственная причина, по которой ты ещё стоишь на ногах, — это то, что навозная куча записана на твоё имя.

Его глаза опустились к конверту в руке Майлза. Задержались. Вернулись к лицу.

— Дай сюда.

— Не смей, — Майлз прижал письмо к груди. Тот самый жест — детский, жалкий, расчетливый, — который так скрутил желудок Кэтрин несколькими часами раньше. — Это мои деньги, Рук. Моя находка. Если ты думаешь, что можешь...

Рук не ударил его. Не схватил за горло. Он просто взял его за запястье — двумя пальцами, как берут за лапу крысу, — и сжал. Не сильно. Ровно настолько, чтобы Майлз почувствовал, как легко эти пальцы могут раздавить кость.

Конверт упал на пол.

— Ты напишешь другое письмо, — сказал Рук, наклоняясь к нему. Его дыхание было горячим и пахло тем жутким спокойствием, которым пахнут люди, давно решившие, что чужая жизнь стоит меньше чужой смерти. — Когда я скажу. И куда я скажу. А это, — он наступил на конверт сапогом, — я сам решу, что с ним делать.

— Ты не можешь... — начал Майлз, и его голос звучал мокро, булькающе, как звучит страх в горле пьяного человека.

— Я могу, — перебил Рук. — И буду.

Майлз облизнул губы. Язык — желтый, обложенный — прошелся по потрескавшейся коже.

— Ладно, — просипел он. — Ладно, чёрт с тобой. Забирай.

Рук поднял конверт. Сунул за пазуху. Посмотрел на Майлза — долгим, тёмным, оценивающим взглядом, каким смотрят на скотину, решая, пустить ли её под нож сегодня или дать ещё пожировать.

— Иди спать, Блэквуд, — сказал он. — Если я узнаю, что ты тронул её — я сломаю тебе руки. Обе. А потом скажу, что ты упал с лестницы.

Он развернулся и ушел. Бесшумно, как вошел. Темнота проглотила его, оставив Майлза одного в коридоре, с пустыми руками и мокрым пятном страха под мышками.

Майлз стоял. Долго. Потом побрел к себе в кабинет, натыкаясь на стены. Сел в кресло. Потянулся к бутылке.

Бутылка была пуста.

Он швырнул её в стену. Стекло разлетелось с жалобным, тонким звоном.