Глава 8. Через окно

Рук ненавидел двери.

Двери — это правила. Двери — это «стучите, прежде чем войти» и «извольте подождать в прихожей». Двери — это мир Эдгара Стерлинга с его чистым сукном и протёртыми ручками, мир Майлза с его гнилыми засовами и пьяным хохотом за ними. Рук вырос в конюшне, где дверей не было — была занавеска из дерюги, сквозь которую задувал ветер и просачивался запах навоза. Его первым языком был не английский, а первобытные инстинкты: кто стоит выше, кто шире, кто опаснее. Двери в этом языке не значили ничего.

Письмо лежало за пазухой. Мятый конверт с почерком Майлза, от которого несло дешевым бренди. Рук отобрал его час назад — легко, без усилия, двумя пальцами за запястье, как берут кость у щенка. Майлз скулил, потом угрожал, потом скулил снова. Рук велел ему идти спать. Майлз послушался. Все они слушались, если знали, что альтернатива — сломанные пальцы.

Теперь нужно было решить, что делать с этим конвертом. Сжечь — и Майлз будет ждать ответа, которого не будет, и через две недели начнет искать виноватых. Отправить — и адрес приведет сюда тех, кто послал наемника с хорошим ножом.

Третий вариант: спросить у неё.

Он столкнулся с Эдгаром на лестнице. Тот спускался из восточного крыла — бледный, прямой, застёгнутый на все пуговицы, с таким выражением лица, будто только что проглотил стеклянный кол и боялся, что тот разобьется внутри. От него пахло лавандовым мылом и тоской. Рук распознавал этот запах безошибочно: так пахнут мужчины, которые хотят женщину, но не знают, что с этим делать.

Их взгляды встретились. Эдгар остановился на третьей ступеньке снизу. Он смотрел на Рука сверху. Случайное преимущество высоты, которое Эдгар, разумеется, не сумел бы использовать, даже если бы заметил.

— Рук, — произнес Эдгар. Голос был ровным, но в нём слышалось усилие: он выталкивал слова, как выталкивают камни из горла. — Я хочу, чтобы ты не поднимался к мисс Стоддард. Она ранена и нуждается в покое.

Рук посмотрел на него. Не с презрением — хуже: с любопытством энтомолога, рассматривающего жука, который пытается перевернуться со спины.

— Ты хочешь, — повторил он.

Он шагнул на ступеньку. Одну. Между ними осталось меньше фута. Рук был шире в плечах, темнее лицом, и от него пахло конюшней, мокрой кожей и чем-то ещё — тем звериным, мускусным запахом, который невозможно смыть, потому что он идет не от кожи, а от костей.

Эдгар не отступил. Надо отдать ему должное — он попытался. Его челюсть сжалась, пальцы на перилах побелели, и он встретил взгляд Рука открыто, как встречают удар, к которому готовились. Но тело — тело предало его. Зрачки расширились. Кадык дернулся. Левое веко дрогнуло — микроскопическая, непроизвольная судорога, которую Рук прочел так же легко, как читают клеймо на лошади.

Страх. Физический, животный, честный страх. Рук мог бы ударить его. Мог бы взять за горло и вдавить в перила — не сильно, так, чтобы тот почувствовал, как хрустит хрящ, — и прошипеть что-нибудь про «хозяев», которые не смеют приказывать прислуге. Но он не стал. Не потому что пожалел. Потому что это было бы скучно. Он просто стоял. Близко. Слишком близко. Молча. И смотрел, как Стерлинг тонет в этом молчании, как тонут в трясине — неотвратимо, без крика, с полным осознанием.

Три секунды. Четыре. Пять.

Эдгар отступил. На полшага. Одной ногой, чуть сместив вес. Движение было почти незаметным — и абсолютно разрушительным. Он проиграл не потому, что испугался. Он проиграл потому, что показал, что испугался.

Рук усмехнулся. Не широко — углом рта. Прошел мимо Эдгара вверх по лестнице, задев его плечом — не грубо, но так, что тот качнулся, — и не обернулся.

За спиной он слышал, как Эдгар стоит. Не уходит. Стоит, сжимая перила, и ненавидит себя. Рук знал этот звук. Он сам так стоял когда-то — давно, в детстве, когда его загоняли в угол, и он не мог ударить в ответ, и единственное, что оставалось, — молча глотать. Он не пожалел его. Но он его узнал.

Рук не пошел к её двери. На втором этаже, в конце коридора, было окно. Узкое, стрельчатое — ему хватало. Открыл створку, перекинул ногу через подоконник и выбрался на карниз. Ночной воздух ударил в лицо: мокрый камень, вереск, далекий запах овечьего навоза с пастбищ. Дождя не было, но всё кругом пропиталось влагой — стены, плющ, карниз под ногами.

Полез вверх. Пальцы впивались в стебли плюща, мокрые и скользкие, как змеи. Камень под сапогами крошился. Мышцы — спина, плечи, предплечья — работали ровно, без рывков, привычной тяжестью, которая гасила мысли. Физическое усилие очищало голову лучше бренди: пока руки заняты, мозг молчит. Он не думал об Эдгаре. Не думал о Кэтрин, которая час назад смеялась в гостиной своим серебристым, фальшивым смехом. Не думал о письме, которое жгло кожу под рубашкой.

Он думал о ней.

О том, как она пахла, когда он нес её с пустоши в первый день. Кровью. И чем-то ещё — под кровью, под грязью, под слоями чужих запахов — чем-то горьким, терпким, своим. Как пахнет кожа человека, который долго бежал и долго боялся.

Её окно было приоткрыто. Рук подтянулся, перехватился, и створка подалась под его ладонью — тихо, на дюйм.

Он заглянул. Свеча догорала. Фитиль плавал в лужице воска, выдавая последний, красноватый свет — тусклый, как угли в остывшей печи. В этом свете комната казалась утробой: низкие балки, тёмные стены, узкая кровать.

Она лежала на спине. Одеяло сбилось к поясу. Рубашка — тонкая, казенная, — задралась. Каштановые волосы разметались по подушке, и в красноватом свете они казались тёмными, почти чёрными.

Эдгар увидел бы ангела. Хрупкость, белизну, святость. Кэтрин увидела бы конкурентку — красивое лицо на чужой подушке.

Рук видел зверя. Раненого, затаившегося зверя, который не спит, хотя притворяется. Он знал это по дыханию — слишком ровное, слишком контролируемое для спящей. И по рукам: пальцы левой лежали на книге, на груди.

Что-то шевельнулось у него в животе. Не желание — не то, пошлое, поверхностное, которое вызывают красивые женщины в чистых постелях. Что-то глубже. Тяжелее. Как признание: своя. Это существо, лежащее в бинтах и камфоре, с инстинктами, заточенными до бритвенной остроты, — оно было из того же теста, что и он. Из теста, которое месят кулаками. Он тихо сел на подоконник. Свесил одну ногу в комнату.

— Не выпила, — сказал он в темноту, кивнув на флакон лауданума на столике. — Хорошо. Значит, ум не помутился.

Она открыла глаза. Мгновенно — вся, разом, без перехода от сна к яви. В её зрачках качнулся отсвет умирающей свечи. Она не закричала. Не дернулась к двери. Она просто смотрела на него — снизу вверх, из темноты, тем самым взглядом, который он видел на пустоши, когда она ударила наемника камнем: холодная оценка. Сколько шагов до двери. Чем можно ударить. Кто сильнее.

Рук спрыгнул в комнату. Бесшумно — сапоги на мягкие доски. Подошел к кровати.

— Майлз написал письмо, — сказал он без предисловий. Он не отвел взгляда, но мускул на его скуле едва заметно дрогнул, а дыхание стало нарочито ровным. — Отправил конюха в город полчаса назад. Адрес, который ты дала... Лондон, Челси?

Он наклонился. Оперся руками о спинку кровати — по обе стороны от её головы, замыкая клетку.

— У тебя есть неделя, прежде чем вернется ответ, что такого адресата нет. Или того хуже — что он есть.

Тишина. Её дыхание — горячее, пахнущее камфорой и чем-то горьким — касалось его запястья.