– Был у солдата сын. – Начал падре. – И солдат, не одну войну прошедши, видел то, что не видно по весне. Пленку льда на озере. Он водил сына к воде и заставлял смотреть, пока лицо на поверхности не замерзнет, пока утром не увидит огонь красной звезды. – Жима остановился у фонтана, отпустив Селиана, что тот от неожиданности пошатнулся, ухватился за ребристый камень и наклонился над водой; рябь тревожила красные глаза. – Не видел сын, не хотел. Сбегал и вместе с другом садился за книги о Боге и богах, о полководцах и героях; бумага чудилась дальше, а потому – теплее льда. Но отец прознал. Наказал тюрьмой из дома. Но сын сбежал, оставив братьев, друга. Деньги закончились к лету. Одинокий и разбитый, он прибился к храму и увидел огонь в крови Христовой. – Жима провел рукой по ранам фонтана, рукав рубахи загнулся, обнажив ожог; Диаран тоже наклонился к воде левее Селиана и смотрел так, словно видел впервые. – К осени на юге пылали пожары. Сын прорвался помочь, нарушив запреты Церкви – она слишком поминала дом, воспаляя разлуку, отлучила. Ему пришлось в одиночку водой из озер пылание поливать. Последняя Битва сжигала души не разбирая – так виделось. Но пожары замерзли, когда пришла зима, а страшнее всего было то, что отец по-своему прав. Сын вернулся домой и смотрел, как лицо на поверхности озера покрывалось пленкою льда, усыхало на столь близкой бумаге, но рядом не осталось никого, чтобы увидеть, как торжествует Люцифер.

– Но было ли озеро одно во всем мире? – Протянул задумчиво Диаран.

Падре, скорее всего, понял, что парень обращал вопрос к воде, и лишь неопределенно кивнул. А Селиан же не знал уже, что видел под рябью: очёртания размывались темной глубиной. Диаран заложил рукава мантии, достал бутыль и протянул Селиану. В отражении жидкость сияла притягательно, подсвечивала бледность лица. Пугающую бледность. Селиан отказался и отошел от фонтана, слегка качнувшись.

– Забавно, все эти демоны снаружи и внутри навели меня на мысль… – Сказал Диаран, что-то пытаясь найти в мантии; Селиан даже не видел карманов, и всё же Диаран водил руками по потайным местам. – В которой я люблю заблуждаться: слепая вера оправдана только на смертном одре, когда веришь, что нельзя ничего изменить, что жизнь была хороша. Но люди любят либо рано себя хоронить, либо смотреть на солнце без очков. – Он с улыбкой пожал плечами и достал два ванильных цветка, которые плаксиво свешивали головы с огненного стебля (кажется, он называл их стираксами; странно, но сколько бы их не дарил, а цветки вечно забываются после, растворяются, и находятся в земле, даже посреди города). – Если кажется, что всё пустое – наполни словом. – Диаран помедлил, размышляя о чём-то пузырями в бутыли, но всё же подошел вплотную к Селиану и вложил палочку огня в руку; его кожа – раскаленный Меркурий, и такая же побитая метеоритами, но касание – нежный свет полной луны, расстилающий простыню. – Ведь раньше считали, что в словах, историях – сила, особенно в именах. Словом, рассказчик почти как Господь.

Последнее он сказал слишком громко – падре попросил не приводить имя Его в суе. Диаран извинился, поднимая улыбкой голову к небесам, и всучил второй цветок, толкая дальше по саду, где границу с кладбищем невозможно было заметить, если бы не одинокая могила, на маленьком холмике, под еловой тенью. Влажные запашистые иголки отпускали капли на плиту, покрытую разводами пыли.

Селиан отсоединился от всех, вырвался вперед, к камню с четким, изначально вытесанным именем отца, и более новым, неуверенным в том, что ему здесь место, именем матери. Селиан не знал, почему их положили в одну могилу (разве Церковь разрешает такое? не уважает личные границы?); и тем необычнее видеть эпитафию: «Истина не должна отливаться в граните», – излюбленную фраза отца, так неподходящую матери.

От тяжести росы пара иголок упала на голову юноши, слегка уколов, но он не заметил, как не заметил руку падре на плече и Диарана, разбившего тень дерева, который смотрел за листву, на небо, в поисках звезд.

– Твой отец, кажется, был астрономом? – Спросил парень.

– Любителем. Смотрел каждый день на одном месте, «Звездном холме» (как он его называл). – Селиан наклонился, немного завалившись, над могилой, стер рукавом пыль с эпитафии и совсем сгорбился. – Сам больше напоминал гранит…

– Технически, Земля же не на одном месте стоит, так что он даже путешествовал, под определенным углом.

– Этак ты сам что ли астроном? Или просто в звездах витаешь? – Падре сказал с несвойственной, отцовской, улыбкой; Диаран видимо не услышал.

А Селиан продолжал счищать пыль с плиты своей одеждой, поэтому Жима достал из кармана одну тряпочку, передал юноше, затем вторую себе, и стал поглаживать края надгробия с необычайной заботой; в его бледных глазах виделось какое-то сродство с могилой, но они смотрели мимо, дальше, куда-то на север.

– Я забыл цветок… – Селиан поднялся и в пустоте куртки не нашел подарок родителям.

– Видят ли мертвые? Есть ли им вообще до тебя дело?

– Диаран… – Падре посмотрел на парня осуждающе, но не стал добавлять: «Сейчас не время и не место», – это читалось во взгляде.

– А что? Были времена, когда люди верили, что мертвый теряет вместе с памятью индивидуальность…

Жима шумно выдохнул, поднялся, и поддержал Селиана за плечо, чтобы он не слушал, но он услышал – стало страшно. И мерзко. Запахло от гранита фальшью. Если иной мир бы существовал, то как жить без искренности? И без памяти… Отец хотя бы забыл бы винить. Губы Селиана свернулись в гримасе: может, и его бы смерть избавила.

– Мне вспомнился царь, Эн-Мендуран, он якобы предсказал всемирный потоп. – Все посмотрели на Диарана с недоумением, особенно падре. – И да, это было до Ноя. – Падре хотел что-то сказать про язычников, но Диаран продолжил: – Но это ладно, я хотел сказать про Гильгамеша – более уместен, пусть и был шумером. – Он заметил более полное недоумение. – Вы не слышали? Тот, который в Финикию ходил за кедром, который потом бессмертие искал, у шумерского Ноя в ногах уснул?.. – Селиан не улавливал мысль, но от упоминания «родины» матери, сне, бессмертии поднимались мурашки (он стоял на месте слишком долго), а в контраст повергал аромат меда, усиливаясь с каждым словом, погружал туда (он не знал куда), где скитался древний герой. – И да, – Диаран посмотрел в раскрытые глаза юноши, – я про твою болезнь. – Падре тоже посмотрел, со страхом. – Отправишься ли ты искать хотя бы жизнь?

Селиан отвернулся к граниту. Отшатнулся, представив сон, последний, мать. Нога поехала с холма, как с камня. Он терял равновесие. Ель без тени нависала. Вспоминал слова… Но рука падре подхватила, удержала и помогла встать. Слова…

– Пугает… Запрет… В последний день, когда я ее видел, говорила, что за рекой опасно. Тогда не послушал… – Селиан потер порезанную бровь. – Тогда я сам сбежал, но сейчас… Меня зовут…

– Ха, нет, я с тобой не пойду, – сказал, Диаран, – я вечно в лесах теряюсь в нитуда. Этот путь, если решишься, ты уж без нянек пройди.

– Я не про живых. Меня зовут мертвые. Сон, сова, ватото. Столько странностей происходит, нереальных.

– Нереальных или не обыденных? – Селиан не думал, что есть разница.

– Ох, мальчик мой. – Падре положил обе руки, тяжестью мира, на плечи, и лучи уже дневного солнца через иголки осветили его дубово-снежные волосы. – Твоя мать была сильной, искренне любящей, верующей женщиной, но смерть твоего отца сломила ее совсем. Не ведала, что творит она, говорит… Последние слов ее – бред.

– У-у-у, а как ж: «Почитай мать свою, как повелел тебе Господь, Бог твой!»?

Диаран испустил смешок, но Жима отмахнулся и пальцем указал на грудь Селиана, задрав рукав рубашки:

– Под конец запуталась без веры она, но ты… Не теряй веру. За ней последуй, если так должно, но прошу тебя, подумай хорошенько прежде».

– А ведь у племен есть мифы… – Начал Диаран, а Жима закатил глаза и отошел назад. – В них из праха предков или духов, героев, вырастает пальма или другое сакральное дерево. Корни этого дерева скрепляют землю, а ветви цепляют облака, связывают с небом, ну а плоды… – Он таинственно улыбнулся, и вместо мурашек по телу Селиана пробежали искры тепла. – Плоды – это все культурные растения разом: и ямс, и плантаны, и сорго. А теперь – кассава стала священной, словом, даже мифы погребают предков и растут из них к небу.

Селиан вспомнил вкус бананов на языке, вкус фуфу из них, как тает пюре, смешиваясь с острым супом, и вспомнил отца без лица, как вместе ужинали за Энеидой и картинками со скульптурою Давида и с неоконченными рабами у гробницы, а затем, когда солнце уходило, под пеленой прохлады поднимались на Звездный холм, – и как уставший от этого маленький Селиан отказался от восхождения за день до смерти отца.

– Язычники. – Жима почти выплюнул проклятье. – Это ты так красиво пересказываешь, а, по деяниям, у дикарей не нужно мудрости искать. – Падре поправил рукав и достал эспандер, со скрипом костей стал разминать, под шелестом теней листвы.

– А у тебя стоит? – Диаран отогнал от себя тени, но с озорством посмотрел на крону.

– Устыдился бы, в моем возрасте…

– Омудряет не возраст, а прожитые годы.

Жима с зубами сжал экспандер – какая-то прожилка отлетела, и отвернулся, обратился к Селиану:

– Мальчик мой, не слыхал насчет Асанту, мафия раньше не скупилась на пожертвования, но вот дикари… Если отправишься ты за верой в лес, то держись подальше от племен. В них нет ничего святого, они безумцы, демоны, когда в песят шестом город захватили. Два года к ряду издевались! Сожгли храм. Кладбище перекопали, а землю посыпали солью. Как есть демоны! Я до сих пор не знаю, что с телами стало, да упокоит Господь их души…

– А про озеро свое забыл? – Спросил Диаран.

– Да-да, озеро. В озере тогда и утопилась их женщина – бросила на произвол свою девочку. Насколько не хотела возвращаться к этим изуверам! – Ветер растревожил листья – они касались только острыми краями.

– Может, у нее послеродовая депрессия была. Слишком сложно знать ничего. С чего ты взял, что она боялась демонов. Что такое зло вообще? Искажение ваших догм?

– Не наших, проявления зла настолько же общие, как и добра.

– Очередное упрощение. Хотел бы я посмотреть на карикатурного чёрта, которого бы не поправила реальность. Почему вот зло, к примеру, не может быть чёртовски обаятельным? Возьмет оно, соберет секту, переубедит всех, что обыденное добро – на самом деле зло, тогда изувером уже станешь ты. Поэтому вы, жрецы, кумирами пап делаете и так апокалипсиса боитесь?

– Да хоть ты внушишь всем, что часы тринадцать бьют и в сутках двадцать шесть часов, от этого мир не будет по-другому вращаться. Потому что это – истина. Так и с добром. Люди могут это чувствовать.

Лист упал на сухую кожу падре, и он сдул с раздражением, а Селиан уже не мог слышать их бессмысленные препирания, хотел кричать, но сжал клыки, пытаясь погрузиться в простоту памяти, пока не поздно.

– Нет никакой универсальной истины.

– Этак ты сам до абсурда доводишь.

– Нет никакого парадокса релятивизма.

Глаза Диарана стали серьезнее, поблекли, будто его будущие слова, что загорались в мыслях и разгоняли ярче тени, падали пеленой личной вины на изумруды, как будто что-то мог сделать, недостаточно старался, чтобы чего-то не было, и при этом сделал слишком много, чтобы разжечь нечто:

– Собери девяносто девять человек в одной комнате – скажи называть белое черным, и сотый, одинокий, начнет повторять то же, и никакие чувства не помогут. Также и с групповым мышлением, когда человек уже не видит грань между его мыслью и внушением, когда он верит во что угодно – подпитываются пожары мировых, в том числе, войн…

– Чёрт, давайте не будем опять про это и прочее… – Селиану не хотелось было бы отрываться от образов воспоминаний на песке, но эти разговоры в тенях надоели отвлекать.

Падре извинился, поднял голову к солнцу, чтобы посмотреть на время (как он выживал без экзокортекса?), простился, сказал, что нужно наполниться водой и яблоком для здоровья, и оставил их вдвоем. А Диаран достал из-за пояса бутыль, откупорил и наполнил весь сад крепким в меру медом, к которому, а может быть к солнцу, потянулись и белые цветы позади, и ель. Бутыль незаметно оказалась перед носом Селиана, сводя с ума поразительной ясностью и мягкостью жидкости. Он заглянул внутрь и чуть лучше – остатки тумана все еще прикрывали содержимое – рассмотрел золотистые вихри, которые, как живые витражи, кружили целым миром, гипнотизировали, пока Диаран взбалтывал напиток. Селиан даже видел свое лицо, что казалось более четким, чем в воде, из-за многих отражений, переплетений света. На лице – расширенные глаза, и необъемная их широта ужасала.

– Раз уж подслеповатого ворчуна нет… – Диаран продолжал болтать, с любопытством изучая Селиана; по воздуху между ними проходила рябь, и, словно в мираже, острые лица Диарана распадались, множились. – У племен были инициации, когда юношей посвящали в мужчин. Их вырывали из привычного мира детства и порой поили дурманом, но так или иначе вводили в безумие. Божественное безумие.

Селиан побледнел:

– В безумии нет ничего божественного, только…

– Жалость? Беспомощность? Смятение миром? – Диаран улыбнулся, будто понимая, что в этот раз угадал мысли Селиана; пот скатился по лбу юноши. – Кто знает? Может и нет, но они в это верили. Верили, что это помогает увидеть истинный мир во всей его полноте. Помогает пройти испытания, принять ответственность. Помогает умереть и пересобраться, как нужно обществу.

Селиану показалось, что Диаран сделал особый, тяжелый, необходимый, акцент на слове «нужно», на слове «пересобраться». Всматриваясь в золото под кожей отражения, Селиану почему-то пришла на мысль сказка про героя, сердцем ведущего людей через болота. Это, должно быть, жизнь? То, что убивает, делает нас нужней?

– Ты помнишь, что за рекой опасно, но можешь ли ты сказать насколько, с точностью Бога? И, словом, ты реально можешь. – Рукой, свободной от вихря бутыли, он закрутил рыжие волосы, подпортив нимб. – Я сомневаюсь, что бессмертные боги могут помнить всё за все тысячелетия. И я с такой же неуверенностью могу сказать, что боги также разбиты и видят только осколки. – Диаран до невозможности близко поднес напиток. – Ты боишься быть сожранным духами, но может так надо?

Селиан уже не уверовал в ничто. В водовороте собственных мыслей он не мог различить, чего боится и чего желает: его и тянуло, и пугало. Но примириться с эфемерностью сознания Селиан не мог: еще шаг, и земная твердь и границы небосвода бы развалилась, и он бы провалился в сладость лукавства. Самообмана. Он бы поверил в то, что умеет летать, по зову «Люси».

Селиан выдохнул всю тяжесть решения. Отодвинул бутыль, коснувшись и отпустив Диарана, – пара золотых капель, бликами солнца, ослепила – юноша закрыл глаза, и только услышал, как с невесомым ударом они упали на могилу, впитались в землю. От разрыва стало больно, пусто, одиноко.

Селиан с усилием сказал, что решает и хочет побыть один. Диаран исчез, слишком горько, слишком сокровенно, искренне и тихо посмеявшись позади над чем-то и «козлом отпущения». Он испарился, и могильную тишину холма нарушал только шепот иголок под невидимыми звездами.

Селиан прошептал отцу, чувствуя что-то схожее вине: «Пойти хотя бы в … раз?..» – и остался стоять в тени с закрытыми глазами, а за гранитом от земли к солнцу поднимали ванильные головы, сплетаясь, два цветка стиракса.