и

К вечеру, в уютном свете ресторана «Юпитер», похожего больше на римскую колонию в Северной Африке, с колоннадами в центре зала, – уютно и тихо играет неоворлд: племенные барабаны рваными ритмами путают официанта, он то ускоряется, поднося чай к дальнему столику (каждое место походит на ложе, окруженное занавесом из искусственных черных шкур), – фарфор пищит со скрипкой; то останавливается у бара, барабаны утихают, басс, тянущийся, как плавленный сыр, не слышен, тают синкопы тарелок и реверберации синтов, растягивается медленно момент перед.

Хлоп. Вспышка темноты подвела Селиана к чувствам: Муэко напротив ударила в ладони (на миг закрыв руками сердце – сияние исчезло), когда второй официант принес два подноса с фуфу и две миски супа. Ужасный запах сухого ямса, фиников, плавающих глазами в супе, к счастью, отодвинули к Муэко, а более живой, вареных креветок, вместе с банановым пюре – к юноше. Следами жара официанта унесло на кухню.

Селиан, от затянувшейся тишины, поерзал на мраморном ложе с красной подушкой (она говорила, что обнаружила такое! но почему молчит?) и начал скатывать шарики фуфу, чтобы наполнить их супом. Муэко имплантом сфотографировала еду и тоже принялась, но получалось плохо: пюре липло к пальцам и падало. Она продолжала с вдохновением, наблюдая за ловким в этом деле Селианом. Что-то загорелось в ее мыслях – золото свернуло в глазах, а сиреневая цепь качнулась, скрепляя ожерелье.

– Ты знал, что этот ресторан раньше принадлежал Ле Мура Ностри?!

– Мафиози?

– Да, которые сбежали, сбились в Асанту.

– Это разве плохо? Они не вписывались в новый мир, без насилия и…

– Между строк – это не так хорошо. Они там, за рекой, загнаны в угол почти, в клетку, как звери, а это не помогает думать трезво. Я столько про них узнала в ходе расследования…

– Какого?..

– А, я тебе не рассказывала? Босс меня отправил изучать, откуда хартвор. Странно даже думать, что он в одиночку хочет прекратить производство этой мути. Но он весьма убедительно считает, что общественный резонанс может помочь. Только… я пока уперлась в переплет. – Муэко опустила тающие глаза на свет, как будто принимала неудачу на личный лист (глупая, она же в одиночку ведет расследование, очевидно, что обстоятельства сильнее); но потом в ней поднялся порыв, и глаза снова отвердели в тени. – Мы, к примеру, знаем, что во времена Великой Скорби… – Селиана поразило, он замер с помятым шариком в руке.

Это событие было тесно переплетено, непроницаемой стеной, с его жизнью: каждый день рождения мама вспоминала про него, мистически связывала утреннюю звезду в окне операционной, через три дня – извержение вулкана, когда младенец впервые заплакал, – всеобщее помешательство блаженных, семнадцатого: люди выходили на улицы и танцевали до смерти, а выжившие, в полубреду, повторяли стих, говорили о чистом женском силуэте, который, со слов матери, приходил по ночам и к Селиану, после чего он, в шесть дней, проронил первое слово: «Когда…»

– … я об этом узнала, то не поверила, честно, ну не могут же Асанту не знать истории, правда?

– Правда?.. – Селиан поморгал, попытался сосредоточиться; не хотелось быть грубым на первом (это расценивается как свидание? или дружеская встреча? или все-таки интервью?)…

– Снабжать племена хартвор – это же слишком глупо и, вообще, отвратительно! Прописная истина же: если ты под видом помощи продаешь ненависть, то она тебя и сотрет! И не только тебя, но и других, заблудив их в террористов. Бедные… – Муэко сжала от эмоций пальцы, и без того несчастный шарик развалился.

– Я не вижу, ключевое ли. Люди свободны всё-таки. Храм Артемиды, по легенде, сжег человек, чтобы обрести славу – это его выбор, другое дело, что от него другие… Хотя, может, и с этим… – Селиан, ощутив незначительность своих слов, попытался спрятать поток. – Но это пустое. Тебе видится, что Асанту… Или это еще Ле Мура Ностри создавала?..

– Нет-нет, еще раньше, во время третьей мировой, в Праге, каким-то загадочным человеком. О нём почти ничего не написано даже в рассекреченных архивах, хотя, конечно, многие погорели вместе с серверами или же государства уничтожили под конец. Но что там сказано! У-у-у! – Муэко с фуфу в руке откинулась назад от наплыва информации, которую хотела выплеснуть, закрыла глаза и – резко облокотилась на стол, пурпурный плащ зашуршал, одна нить вместе с шариком фуфу упала в суп, но девушка, увлеченная, не заметила. – Оказывается оно создавалось для переписывания сознания, потому что снижало критику, и создания суперсолдат, потому что снижало боль! Представляешь?

– Звучит как конспирология. Желтушная…

– Это вполне доказано, ты можешь почитать.

Но Селиан поморщился: вполне очевидно, что люди не настолько слепые, чтобы не замечать в этом зла; и он съел фуфу, острота супа размягчила пюре, коснулась языка, загорелась, запела, но пюре, как посредник, таяло, мягкостью обнимала и успокаивало вакханалию вкуса.

– Между строк, – Муэко укусила губу и пальцем провела по столу, почти не касаясь в надежде, – будь на то моя воля, я бы, конечно, занялась чем-то поинтереснее… – Она подняла глаза, ее сердце засияло ярче. – Мне недавно попалось видео, интервью, с одним литератором, таким умным, с такими широкими познаниями! Но само интервью такое впечатление смутное оставило… Незавершенности. Тут не углубили, там не доспросили. Я бы… – Но она осеклась, заметив, что Селиан хватается за каждую возможность погрузиться в ее золото глаз, сокрылась, опустилась, слилась с занавесом. – Не хочу подставлять босса. Это вполне крупное расследование, я нужна ему.

Муэко сложилась вдове. Надула неосознанно щеки. Черно-белые дредлоки натурально растрепались у кончиков и выделялись на фоне шкуры, разрывали в реальности два ее образа: один – белой пантеры на сцене, со смелым взглядом, что разбредает толпу; другой – черный котенок, свернувшийся в клубок от брызг водопада, что намеревается смыть, поглотить. А в ее интонации Селиану слышались очень знакомые нотки, надрывистые, поиска чего-то полного, великого, воспитанного своими руками, с чувством неудовлетворенности. Это сближало в сердце их – юноша чувствовал, хотел поделиться, но побоялся признавать, даже в самом себе: как он мог знать, что действительно у нее на уме, если не верил и себе?

Журналистка попыталась снова скрутить шарик фуфу, но бесформенное пюре скатилось в суп. Посмотрела на белое, будто более плотное, – у Селиана и потянулась, попросила попробовать, сказала, что поделится сама, но он отодвинул миску.

– Мой папа говорил, что это собственная вселенная. Некрасиво в чужие… – Муэко отодвинулась и Селиан выдохнул.

Музыка ресторана перешла на меланхоличноминорную, и по движениям чувственных губ, девушка казалась расстроенной и до слёз естественной.

– К тому же твоя гораздо красивее… – Почему с ней чувства сами вырываются?

Муэко тонко улыбнулась, извинилась и опустила глаза, как котенок, поймавший за хвост комету. В своей вселенной тщетными попытками создать планеты, она пальцами начёртила рукава галактики, что блистала золотистым, наполненная звездной пылью – каплями острой, финиковой влаги. Ее крупные от красоты, как кратеры, ноздри уловили притяжение плантанового пюре – она подняла глаза, искры на ночном небе, – Селиан поднес ей шарик фуфу, идеальный, с нежной ямочкой сверху.

– Ловкие у тебя пальцы. – Оба улыбкой отпустили тяжесть воздуха. – Тебя отец научил?

– Да, мы только с ним и ели. Вместе. – Селиан с сиротской тоской заметил, как она понимающе кивнула. – Фуфу напоминает: вкуснее то, что ешь в компании. В эпоху сублимирования, титанические миски, с настоящим, искренним супом, как никогда актуальны. А маленький шарик… – Селиан смотрел, как она наполнила шарик супом, проглотила и с удовольствием закрыла глаза. – Маленький жест доверия, кажется… – По крайней мере, он хотел верить, что так отец говорил, что это может быть правдой.

Муэко загорелась то ли от слов, то ли от остроты. Быстрыми неловкими движениями собрала частицу своей вселенной, зачерпнула суп с глазами и протянула. Зачем? Ужаснулся Селиан. Он в ответ не сможет отказать. Шарик быстро таял.

– Я не люблю… – Селиан указал на финики, сморщенные глазами.

– Не переживай, ты не почувствуешь! – Шарик уже стал капать. – Скорее, пока не растворилось!

И юноша взял обмякшее фуфу, съел и удивился, как приторный, медовый вкус опаленного тростника, пробивавший мозг, в этот раз был мягче, даже приятнее, неопределеннее, как пиво на границе детства. Селиан вытер салфеткой измазанные губы, наблюдая (со скрываемым, от себя, превосходством) за Муэко, методично пытавшейся понять, как же изловчиться с этим фуфу. Но юношу отвлекло биение бутылки вина о поднос: рядом прошел официант с дрожащими руками (скорее всего, он был в ужасе от ценника). И Селиан усмехнулся…

– Ты напомнила мне друга. Он работал здесь, официантом, нес поднос с фарфоровыми чашечками, тарелочками и прочим, а посреди богатства стояло дешевое вино. Прошел мимо меня, посмотрел как-то странно… Не знаю, что его на мне задержало, но он запнулся – всё полетело, и из всего он уцепил зубами именно вино. – Селиану никогда никто не говорил, что он хороший рассказчик, но Муэко одобрительно улыбалась, кажется, искренне, с по-детски приоткрытым ртом. – Вокруг – осколки, и он стоит с бутылкой в зубах, как нашкодивший собакен.

– А!.. Я, вероятно, слышала про это, правда мне говорили, что всё разбил. И его за такое уволили?

– Нет, – Селиан сузил глаза (она про всё слышала в этом мире?), – это позже, а тогда я заплатил за хаос. И он за мной хвостом увязался, клялся, что вернет – вылитый щенок.