ж

Хрясь. Последний замороженный банан. Лампа в комнате моргала. Она уже умирает? Селиан поставил пустую тарелку на барную стойку, а голод так и тянулся тенью стула. Тень оживала с морганьем. А вместе с ней что-то еще, не вполне осознаваемое – глаза невольно обратились к лампе на потолке: вспышка, вспышка; пальцы потревожили крест.

«Впервые ребенок семи лет умер от Сомниум», – сказали в новостях. Переключил: «Ген. директор ИСАК’а предложил использовать свободные ресурсы мозга у работников в сфере услуг и передавать по экзокортексу для повышения производительности труда ученых», – сказали в других, и Селиан, опустив глаза от лампы, с отпечатком сот яркости на сетчатке, переключил на более привычный канал: криптозоологическое нечто. Может, хотя бы там скажут полезное?

Он подошел к доске. Память о вспышках сливалась с экраном экзокортекса – реальность затмевалась. И он отошел, моргая вместе с лампой; крест тревожился сильней. Снова подошел. У глаз остался только репортаж. А на доске, некоторые статьи казались новыми, но он не помнил, как закреплял их. Фотографии со спутников. На них – лишь чудом (скорее, неизведанным потоком вод) живой, посреди сухости, зеленой остров – реликт тропических деревьев, что тянутся к солнцу, но листвой закрывают почву под собой.

«Да, да, я видел! В лесу! Видел змия. Дракона о четырех огненных крыльях! Он волком пожрал солнце!! Это Рагнарек!!!» – Тощий мужчина, жующий собственную бороду, рассказывал на видео, как пытался сбежать в Асанту, а затем, без слёз на глазах, просил хоть какой-то токен, чтобы не умирать в нужде. Но это уже слишком: драконы только в мифах, исключительно биологически не выжили бы.

Селиан с разочарованием выключил новости. Заметил красную линию маршрута на доске. Она кончалась точно в том месте, что на снимке. Это он ее провел? Но что пытался там найти? Ходил по комнате вперед-назад, будто репетировал. Ватото? Вспомнил бы он того самого? Может, Матема? Выделялись бы они? Остановился. Присмотрелся. Селиан не знал – сложно стоять на месте, – только полагал, что это единственный след. Но ненадежный. Риск. И готов принять, если бы видеть что-то за листвой, если бы можно захватить и притянуть ближе. И вместе с этой мыслью полость рта заполнила неприятная кислота, как болотная лягушка, наверное, – Селиан никогда не пробовал и вовсе не желал.

Он отшатнулся от доски, задев неловкостью рюкзак. Пришло напоминание: «Вы готовы к магнитной стимуляции?» Рюкзак качался, как кресло. Или лампа. Она еще моргала умирая. Почему тени такие цепкие? Селиан словно вязнул. Пальцы отчуждались. Можно просто уснуть? Подальше от этого? Кто-то же найдет; не находите меня в темноте…

Ай! Крест браслета уколол. Нет-нет-нет!.. Он взглянул на левый мизинец – капля крови проступила. Вспышка – лампа моргнула в последний раз. Лицо – в последний раз он видел ее в гробу, в лучшем костюме и лучшем виде; с дырами от скверных уколов в руке. Не помнил такой спокойной. Пугающе спокойной.

Рябь прошла по экзокортексу – словно в ответ темноте внутри, оповещение уснуло. Но Селиан испугался. Разбудил – нажал на экране «Да», пожалуйста. «Пожалуйста, присядьте», – где? Стул, диван, кровать – где хотя бы что-нибудь? Селиан не мог сосредоточиться и упал на что-то.

«Закройте глаза, не переживайте, с Вами всё будет хорошо», – сердце стучало. «На время экзокортекс заблокирует чувство звука», – единственное, что могло бы успокоить? Они не думают о своих клиентах? Могли бы мелодию калимбы включить. Нерентабельно…

Дернулась порезанная бровь. Постукивает и в мозге. Сильнее, сильнее, как дятел по дереву, но дятел, скорее, Селиан, кто не видит и дерева; клюв немного болит, отдает и в голову. Еще удар, еще и – прекратилось. Быстрее, чем в прошлый раз запомнил. Они обновляются? Разве важно? – всё пустое! «Повторный сеанс назначен на завтра». Завтра, завтра, что будет завтра? Селиан не могу уснуть всю ночь.

Глава 4

з

Двери храма за спиной хлопнули, впустив еще пыльный – частицы справа оседали на лучах витража – предрассветный воздух, и встрепенул свечи, расставленные на готических люстрах, между скамей на канделябрах, у алтаря, но горела только половина, окутывая небольшой (даже костел, а не…) храм полутенями-полутонами древесными, кедра и пальмы, и сладковатым, мягким ароматом.

Селин, сняв маску, шагал по зале, потолок давил на плечи, – шагал до конца, боязливо касался креста на руке и удивлялся, что падре, похоже, уже не спит. Или свечи горели всю ночь. Также как мышцы Селиана? От бесконечных, тянущихся, словно вечность, движений ног и раскинутых в страданиях рук: он был готов делать что угодно, лишь бы уснуть. И эхо шагов отзывалось головной болью, как эху воспоминаний отзывались полутени. Селиан думал о родителях. Или же перебирал обрывки. Отделял вину от страха и отвлекался на одинокое эхо.

Врата храма распахнулись во второй раз. Расступились полутени. Порыв задул новую половину свеч, оставив только шесть у алтаря – Селиан поворачивался на пыльный запах улицы, – шесть у витража с Енохом, шесть у входа (возможно, столько же с иной стороны храма, но справа от портала горело только три). В достаточно чистом свете утренней звезды стоял Диаран. Его волосы, измазанные киноварью, вздымались, как нимб из догорающего солнца, даже когда оно только восставало. Слишком молодой парень остановил слишком старые изумрудные глаза на Селиане, обжигая его неясные чёрты, что собирались любопытством, меланхоличным, на лице.

– Что за ночка, а? – Диаран, без маски, сдувал пылинки с языка, наполняя залу запахом меда, подходя, ослепляя Селиана светом снаружи.

– Да… – Юноша вздохнул; мед как будто прилипал к губам. – Я…

– Работал допоздна? Слышал, у вас проблемы с Масала. – Диаран всегда со страстью касался диалога, никогда не перебивал, но всегда стремился к завершенности, и никогда не угадывал…

– Нет, я просто не спал до утра. А работа… Ничего не осталось…

– Наконец, увольняешься? И куда подашься тогда?

– Я имел в виду Масала. Где же еще взять?

– Не пробовал поискать? К примеру, за рекой?

– Как? Там…

– Думаешь, все вымерли?

Диаран улыбнулся мистерией, располагающе, но остановился на расстоянии вытянутой ноги: всегда так держал дистанцию, что даже если потянуться или бежать к нему, то всё равно коснуться невозможно. Он поправил воротник своей неоготической мантии, медного цвета болотного оксида меди, цвета больной природой пчелы: сомнул треугольные края и уложил гривой льва.

– Не про то… Там Асанту, работорговцы, убийцы, племена…

– Кто же тебе такое сказал?

– Чёрт, да я видел! – у Селиана дернулась порезанная бровь и он указал на ее нервные подергивания. – Я почувствовал! – Но сейчас ничего так не раздражало, как раньше, тем более в этом месте.

– И ты решил, что видел всё… – Он закатил острый, разрезанный пополам рукав, отодвинул лоскуты с пояса и снял сосуд, прозрачный, но золотистая жидкость внутри виднелась туманно. – Не хочешь?

– Это?..

– Это не пиво, не медовуха и не брага, если тебя такое смущает.

– Нет… Я говорил про хартвор…

– Эй! Это, – он уязвлено поболтал бутылью, пытаясь показать поближе, но туман по-прежнему скрывал стекло, – абсолютно не та муть, не та одаренная подделка, которую в темноте стыдливо капают, – в каждом слове сквозила глубоко личная (травматичная?) неприязнь, – а это подлинная чистота! Помогает раскрыть глаза, посмотреть вокруг.

– Я буду совой, с огромными зрачками, крутить головой?..

– С любопытством! Сможешь увидеть, заметить то, что раньше было сокрыто пеленой! Подлинный инсайт(-д?)! – Он протянул бутыль; так близко (интересно, только сейчас он искренен? только так его возможно коснуться?)

– Скорее крутить головой в безумии. – Селиан пытался поджать губы, но облизнулся. – Ты всем подряд?..

– Непременно, всем своим фаворитам, и они такое видят!.. такое творить начинают!.. – Диаран, видимо, только осознавал, что именно они творят, и, схватившись от боли за ребро, невесело добавил: – Знамениты, должно быть, даже в аду!

Свет в храме задрожал. Запах меда искушал. Селиан закрыл глаза и с трудом качнул головой в отрицании. Но в темноте, за веками, стало страшно; прохладный ветер с улицы тянулся внутрь, смешивался со струйками потухших свечей, проползал под лавками, заползал по ногам к сердцу, остужал биение; пустота, темнота. Селиан разрубил завесу между веками, распахнул глаза – но в полутьме не было полутеней: он чувствовал и видел, как бьется светом сердце Диарана; зря он не коснулся его хотя бы так. Странные мысли, но этот свет… Селиан почувствовал голод равным холоду.

– Ты чего раскис? Я же не Квасир, чтобы слюнями тебя поить. Просто хотел… – Диаран заметил пристальный взгляд и с сомнениями спрятал бутыль за пояс. – Ты всегда так из-за простых дурачеств унываешь?

– Нет… Я думаю, я…

– Хочешь навестить родителей побыстрей? Ну так не стой!

– Нет, чёрт! Диаран…

Селиан осознал, насколько долго стоял на месте, что даже задрожал от холода, и бесстрастная маска Диарана вовсе не помогала. Развернулся, чтобы взбудоражить кровь – тело немного позвало в сторону, но он выпрямился – и пошел к выходу в сад, кладбищу.

– Я думаю, что заболел Сомниум. Умираю…

– Думать вредно и для жизни, и для счастья. – Он так пытается подбодрить? Почему его холод не сочетается со светом (почему так не везет на друзей?) Диаран всё же изменился в лице, когда глубже взглянул в сердце – словно клиент в больнице не доживет до оплаты? – Ты проверялся? Что там подносят обычно? Кровь?

Селиан встрепенулся:

– Прион слишком специфичен. Нужен конкретный «штамм», а он изменился. Там ведь особая процедура, дорогая… Нерентабельная. – Страх подступал тенями, от которых он бежал – Селиан замедлялся, и голос слабел, с каждым словом становился безразличнее.

– То есть ты всё-таки собрался навестить могилу побыстрей? Опустить руки?

– Я не…

– Можешь? Ты можешь попытаться. Твое тело, твой разум – могут измениться, разве тебе не страшно измениться не туда? Это разве не тяжелее?.. – Полупустую залу не разбивали его шаги; он словно призраком парил позади. – Деградировать не тяжелее, чем просто пытаться на пути?

Селиан закипал льдом, хотел крикнуть, что не знает, как вырваться, из ловушки, но не до конца понимал, что под этим подразумевал. Корпорации? Тело? Но прежде мыслей открылась дверь перед ним.

В храм влетел падре, запыхавшийся после пробежки, правой рукой он поддерживал дверную ручку, а другой, со спортивным нарукавником, местами дырявым от упругих мышц (худо закрывал ожоги), разминал эспандер. Он удивленно раскрыл глаза, бледные, как позднее лето, отпустил ручку медленно, чтобы не упала без него, распустил рукава рубашки на левой руке и потянулся было к священному пиджаку на поясе, но поморщился (вспомнил, что больше полувека не носит их и ему, по большей части, наплевать на такой этикет, который сковывает?) – в его годах лицо и без того порезано, но теперь походило на кору дуба, а редкие волосы натуральным цветом, с небольшими проблесками снега, дополняли стоический или старческий образ.

– Вот, вглядись, – сказал Диаран, – человеку уже за восьмой десяток, пора отдохнуть, а всё бегает. От смерти.

Падре с искрой страха взглянул на эспандер, спрятал в карман:

– Чаво это бегаю? Я смерти-то не боюсь. В этом смыслов маловато: за ней не поспеешь. – Он оглянулся через плечо на престол и на крест над ним (блик спустился к падре, разжигая кровь в груди) и немного стыдливо спрятал цепочку за воротник. – Главное ж с верой в сердце встречать. И вам пора уж: вся жизнь впереди, но куда заведет-то вас, без веры? – Падре посмотрел только и особенно на Селиана. – Я верю, что ты уже достаточно наслушался, где проводят последние дни те, кто отворачиваются от Господа. Не буду тебя утомлять и поныне – это не самое приятное место. Даже жарче, чем в этом город. Но Господу не чуждо милосердие.

– Ха, Жима, ты так говоришь, будто повидал то самое место. – Диаран улыбнулся и издали прошептал Селиану: – Забавно, что люди сам решают, что принадлежит (или нет) богам. – А затем громче, обращаясь с улыбкой к падре: – А в ад ссылать милосердно? А детей до третьего колена – к отцам?

– Эх… Зачем так буквально трактовать? Эта заповедь не про кару, она про чистоту души; бог в ней не судья, а любовь. В ад не попадают все неугодные – только те, кто травмы наносит себе, даже не понимая.

– То есть отцы не передают детям вину?

– Отцы отворачиваются от любви, и дети, обделенные, конечно же, тоже могущи, но это выбор. Господь – это выбор. Иисус Христос своей жертвой разорвал круг, понес на себе чужие грехи, спустился в ад и вывел на свет праведников. Это был его выбор.

– Да только в ад он спустился с проповедью. Приди в лес к волкам и скажи, что убивать, потому что они кушать хотят, некрасиво. Говорить мало, нужно чтобы слышали. – Диаран посмотрел на Селиана. – Ты слышал Заповеди Христовы? Особенно про алчущих?.. – Селиан пожал плечами, и Диаран, столь желанным светом, наклонился, чтобы прошептать: – Кстати об агнцах. Жертвы точно как мифах… Забавно, как веками религией люди пытаются переосмыслить прошлое, но выходит как костыль. Одно на другом. И всё равно любая истина – упрощение, что трактовать можно, как душе угодно.

– Что эт ты там науськиваешь всё? Хватит голову юноше забивать. Он и так потерян, ты разве не чувствуешь? – Диаран посмотрел, мол: «Он? А я тогда кто?», а Падре подошел к Селиану, крепко, очень крепко поддержал его под руку. – Пойдем, пойдем, мальчик мой. – И повел в сад, другой рукой не давая ручке двери развалиться. Селиану показалось нелепым признавать, что без опоры на старика, он, скорее всего, врезался бы в створ.

Солнце уже поднялось и светило ровно в сердца. Они ступили на каменную, слегка покрытую росой дорожку, отчего с ее округлых ячеек стекало плавленое серебро на бледную траву, а вокруг – бежевые цвет, скромные, чуть выше бабочек, которые отряхивали крылья от пыли и, отталкиваясь от лепестков, очищали и их, своих друзей (или кормушки? Что они испытывали, если их тянуло каждое утро в этот сад, окруженный забором с козырьком в жалких попытках отгородиться от города и природы, – в этот сад, а не на волю?); и бежевые цветы превращались в белоснежные, как поляна подснежников, а пыль блистала, поднимаясь к небу.

Падре провел Селиана под деревянный навес. Под навесом прятался старенький фонтан, моложе падре, но с такими же шрамами пожара, и даже вода, что овевала юношу спокойствием, не залечивала раны.