И

Когда Ермак шёл со своим казачьим войском мимо задумчивых озёр, он приметил огромную плешивую гору. Этот суровый лысый холм, окружённый первобытной природой, остановил его. Он присел на свою походную сумку и понял: это место особенное. Он распорядился воздвигнуть на горе крест грандиозного размера. Красота содеянного была монументальна. Бескрайние озёра и бесплодная гора венчались с тех пор выщербленным дождями и ветром распятием. Люди, пришедшие под сень Голгофы, возвели плотину, укротили воду, построили литейный завод. Века сменялись один за другим, маленький заводской городок на плотине дышал своей жизнью, почти никак не реагируя на перемены внешнего мира.

Там она и родилась. Родители дали ей царское имя — Елизавета, но она занималась своими делами, никогда не мечтала ни о чём значительном и редко отрывалась от леса и лошадей. Её мать вкалывала на фарфоровом производстве, а отец, весь пропитавшийся машинным маслом, соляркой и перегаром, чинил бесконечно ломавшуюся железную технику. Родители хотели для дочери другого будущего, и Елизавета пошла осваивать художественное ремесло. Учёба не приносила никакой радости, монотонная жизнь кружилась, как колесо плотины, и она точно знала, где, с кем и как она проведёт следующую неделю и следующую за ней тоже.

И произошло чудо.

Был обыкновенный день, они томились за партами на уроке народной росписи в своём 7 «А». Скрипучая дверь распахнулась, и в неё неторопливо протиснулась Евграфия Павловна со своим от рождения недовольным жабьим лицом и длинной указкой, которая применялась в воспитательных целях. Она заявила, что в классе пополнение, и, нравится им это или нет, они должны любить и жаловать новую ученицу.

И в двери показалась она.

Длинная и тощая, но излучавшая такое достоинство, словно она спустилась с греческого Олимпа в гости к самому Ермаку. Судьба в лице нетленной Евграфии Павловны связала их на годы, посадив за одну парту. Полина переехала к ним из большого города, и этот факт делал её настолько интересной и загадочной, что Лиза почувствовала себя той Варварой, которой на базаре оторвали нос за оголтелое любопытство, чем больше она узнавала о соседке по парте, тем больше увлекалась. Девочки сблизились. Полина почти ничего о себе не рассказывала, пробуждая в Елизавете жуткий интерес. Что бы она ни делала, всё у неё получалось совершенно особенным. Каждое действие Лиза соотносила с ней, она хотела, чтобы у неё была сестра, такая же, как Поля. Её молчание намекало на жизненную драму, тайна которой распаляла воображение Елизаветы.

Поля не интересовалась мальчишками из класса и не участвовала в девичьей жизни школы. Она была, как та самая обветренная гора, на которой стоит распятие Ермака. Они всё время проводили вместе, и когда Поля что-то рассказывала, Лиза слушала так, будто это самые желанные звуки. Просто растворялась в подруге, надеясь, что однажды та очнётся, тряхнёт своими длинными волосами и морок исчезнет, как будто и не было. Но время шло, а периоды молчания Полины становились только длиннее. Когда они выпустились из школы, Лиза каждый день ходила к ней домой, подолгу не говорили ни слова, перебирали кисти, чистили дощечки для росписи.

И наступил тот день. Полина коротко сказала, что уезжает искать отца. Утром она исчезла. Мука была невыносимой, Лизе казалось, что из-под ног выдрали опору, и мир обрушился. Полина сбежала в Москву. Легенды о столице в её краях всегда заканчивались смертью. Но то притяжение, которое Лиза ощущала к Полине, пересилило все страхи. И она решилась на немыслимое: выкрала материнские деньги со сберегательного счета, взяла билет на поезд и через несколько часов отправилась в путешествие — с холщовым рюкзаком, паспортом и ощущением грядущих перемен.

Выйдя на Казанском вокзале, она написала Полине сообщение, присела на парапет у входа в зал ожидания и замерла. В тот момент, когда она ощутила голод и внезапно осознала всю нелепость своего поступка, перед ней появилась она. Поля обняла её и закинула рюкзак на плечо.

О

Медицинская сестра в приёмном покое пила чай из расписного блюдца, не спеша наливала, осторожно дула, чтобы остудить. Каждый раз щурилась, причмокивала от удовольствия и приговаривала: «Ой, хорошо, хорошо». Другой рукой она брала маковую сушку, с хрустом жевала, прихлёбывала горячий чай. Дежурный врач бухтел (видимо, от зависти), что к такому «старообрядческому» чаепитию полагается кусковой сахар, обязательно вприкуску, но сестра «милосердно» отвергала ехидные предложения (так как держала диету и не могла себе позволить лишнего, хотя страшно любила именно такой сахар и видела его даже во сне).

Эта идиллическая картина и дальше продолжала бы веселить окружающих, если бы в проёме автоматической откатной двери не появилась зарёванная девушка с разбитой губой.

Поля, ворвалась как ураган, начала сбивчиво тараторить, однако опухший рот делал речь неразборчивой, и она быстро сорвалась в истерику, что сделало разговор окончательно невозможным. После нескольких попыток объясниться она услышала громогласное: «Там посидите», — увидела в отверстии прозрачного ограждения стойки регистратуры указующий перст.

Она ходила вдоль стены, но постоянно попадала под ноги врачей и мешала проезду каталок; один из медбратьев отправил её в сторону кушеток в зале ожидания, и Поля села на одну из них. Сестра в окне сказала, что сейчас информации по требуемому пациенту у неё нет, но как только что-то прояснится, она позовёт. Теперь единственное, что могла Полина, — это успокоиться и ждать. Но какое, к чёрту, спокойствие — она пыталась понять, откуда у Валеры пистолет. Может, это реквизит для съёмок?

На соседней кушетке сидела женщина небольшого роста. Она еле заметно покачивалась вперёд и назад, и чуть слышно подвывала, слёз в пересохших сливовидных глазах уже не было. Полина столкнулась с ней взглядом, и женщина запричитала:

— Да как же это, как же это, Коля, — эти монотонные причитания нагнетали нервозность, у Полины задрожали руки. — Как я тут без тебя?

— Женщина, что вы раньше времени его хороните, некаменный век, у нас хорошие врачи. Идите, воды выпейте, — успокаивала пожилая уборщица, мывшая пол. Но истерика только усиливалась, завывания стали такими громкими, что заглушили звук раций врачей «скорой помощи». Она напоминала похоронную плакальщицу, которых Полина видела в деревне, и Поле показалось, что она сама присутствует на похоронах.

— Да замолчите вы! — прокричала Полина, метнула в плакальщицу волчий взгляд, и слёзы брызнули из глаз; сжала челюсти, так что разбитые губы снова стали солёными от крови, встала и вышла на улицу.

Стоя под полукруглой колоннадой старого дома графа Шереметева, Поля глубоко вдохнула, подняла глаза, чтобы накатившие слёзы впитались обратно, увидела золотой крест на куполе больничной часовни, и направилась туда, ждать чуда больше было неоткуда.

В

Поля сегодня задерживалась на работе до утра, её компания участвовала в выставке, и Полина, назначенная ответственным лицом, уехала на площадку проверять монтаж оборудования. Валерку она предупредила. Он должен заехать, чтобы перевезти тяжёлые подрамники для картин, которые ей подарили владельцы соседней художественной мастерской, когда она, однажды разговорилась с ними и показала свои эскизы. Часть из них Валера предложил хранить у себя, так как с появлением соседки в мансарде стало тесновато. Полина позвала Лизу — пока та не обустроится. Работу исполнительная Елизавета нашла быстро; обычный офис, зато теперь она могла жить самостоятельно, на аренду жилья хватало, правда, сняв себе комнату в Царицыно, продолжала ночевать у Поли. Это мешало встречам с Валеркой, но выставить подругу Поля не могла. Лиза сегодня оставалась у неё, и Полина сказала, что будет под утро, когда всё подготовит к приёму посетителей.

Ночная стройка на объекте шла бодро и по графику, не требуя контроля, и она тихо обмякла на спинке стула. Проснулась оттого, что её тряс за плечо прораб. «Поль, вызывай такси и поезжай домой, здесь я уже без тебя справлюсь, осталось-то совсем ничего, ну чего ты спишь на сквозняке?» Вначале она отнекивалась, но вскоре сдалась, взяв с прораба клятвенное обещание: если что-то пойдёт не по плану, он ей немедленно позвонит.

Тихо разувшись за дверью, чтобы не будить Лизу, на носочках зашла в тёмную комнату, которая освещалась только светом мобильника. Когда глаза привыкли к полутьме, она разглядела недопитую бутылку красного вина и два бокала. Лиза спала, её голова лежала на плече парня. «Вот тебе и тихая Лизонька», — Полина подошла ближе. Внезапно невидимая спица воткнулась в грудь. Это было Валерино плечо. Поля сорвала одеяло.

Представшая картина была странной: Лиза лежала, забросив на него ногу, головой на плече, совершенно голая. Он лежал на спине, полностью одетый. Лиза проснулась и вытаращилась на Полину, Валера даже не проснулся.

— Чтобы завтра же тебя здесь не было, убирайся, ясно? — прошипела Полина и выбежала из комнаты, из парадного. Она неслась по улице, запинаясь и путаясь в собственных ногах, тихо выла и содрогалась от детской икоты, вытирая слёзы рукавом. Выбившись из сил, перешла на шаг и шла, шла, шла... «Как он мог так с ней поступить? Как она могла с ней так поступить? Предатели!» Её мутило.

«Меня уничтожают! Что со мной не так? Неужели меня просто нельзя любить? Дура! Какая же я дура! Развесила уши, размечталась о долгой и счастливой жизни, нет никакой долгой и счастливой, есть только страдания! Уеду, уеду хоть куда, хоть в горы, хоть в лес, вся эта любовь — это болезнь, реальна только боль, вот она, вот её сколько. Сколько нужно ещё выдержать?»

Светало, бледность разливалась по гробовой доске неба, крикливые вороны обсуждали редкие автомобили. Идти было некуда, Полина отправилась назад, достала телефон и заблокировала обоих. Вернулась уже днём, поднялась. Комната была такой же, как вчера, только вино со стола убрали. Кроме неё не было никого. Она, не раздеваясь, рухнула на постель, сознание провалилось во тьму.

Полине, чудилось, её облили нефтью, липкой жижей, которая к тому же самовозгоралась при малейшем воспоминании. Она совсем перестала есть: если в минуты глубокого бессилия она с омерзением заталкивала в себя что-то, её тут же тошнило. В один из одинаковых вечеров ей пришла в голову кошмарная мысль: может, она беременна? Спустилась в аптеку, приобрела тест. Ощущая дыхание сумасшествия.

Полина мать вернулась из Москвы почти безумной. Внешне она не выглядела потерявшей рассудок, в худшем случае — человек с неврозом. Внутренне же полностью утеряла способность разумно оценивать свои поступки. После чудесного исцеления и нарушенной клятвы она попыталась восстановиться в театре, но свято место пусто не бывает, и там уже трудились не менее талантливые и также мечтающие о карьере артистки, у которых имелось серьёзное преимущество — они были моложе. Она ввязалась в подковёрные драки, однако довольно быстро сдалась, и ей пришлось съехать в провинциальный театр, где была обещана проба.

Несмотря на ореол опытной московской дивы, главную роль всё-таки не получила, довольствовавшись маленькой, второго плана. Правда, она не осталась без внимания: привлекла начинающего, но талантливого юного тенора, который не мечтал о столице, но в своём городе уже стал звездой. Странные отношения то сводили, то разводили их, но несмотря на это они расписались. Следующие девять лет жили как муж и жена, хотя больше это смахивало на растянутый во времени развод. Его популярность росла: цветы, восхищённые почитательницы, пьяные банкеты после спектаклей. Она же ввиду строптивого характера теряла одну роль за другой, и в какой-то момент режиссёр от неё утомился, попросил написать заявление на увольнение по собственному желанию…

За все эти годы она лишь изредка говорила с Полиной по телефону, но ни разу не предложила ей приехать. Очередной скандал с мужем переполнил чашу терпения, и он ушёл. Развод был быстрым, так как ничего общего вместе они не нажили. От полной безысходности, в тяжёлой депрессии, под грохот рухнувших амбиций, которые стоили десяти лет жизни, мать вернулась в холодный родной город.

Полина наотрез отказалась говорить с ней, она демонстративно хлопала дверью своей комнаты, когда мать приезжала на выходные, и не выходила, чтобы даже случайно не пересечься.

И тогда понимание, что от неё отвернулась даже дочь, она осталась одна, довершили её безумие.

Мать начала втираться в доверие к дочери, на оставшиеся от театральной карьеры деньги купила ей компьютер, выкрасила волосы в малиновый цвет и собрала рок-группу, которая нескладно пыталась играть кельтскую музыку. Взяв себе эльфийское имя, красовалась в безразмерных греческих тогах с бараньими рогами на голове, стуча в большой ивовый бубен из козлиной кожи.

Она понимала, что восстановить отношения с дочерью практически невозможно, и начала всячески наговаривать на отца Полины, выставляя себя жертвой его чудовищного характера.