14

Она была первой красавицей на курсе. Когда она входила в римскую аудиторию своего знаменитого университета, добрая половина зала задерживала дыхание, провожая взглядом её голубенькое платье, а другая отсыпала ей большую порцию зависти, но она пыталась не обращать внимания ни на тех, ни на других, поскольку от рождения была скромна и стеснительна.

«Татьяне» через день цитировали письмо «Онегина», а она, краснела, исчезала за учебниками, сохраняя, как драгоценность свою трогательную девичью честь, но молочные крупные горошины её платья притягивали всё новых тайных и явных обожателей.

Её поступь была такой невесомой, что казалось, она летит, не касаясь затёртого паркетного пола, и, повинуясь её очарованию, толпа воздыхателей была похожа на хвост павлина, длинный и постоянно следующий за ней.

Их компанию называли золотой молодёжью, они были детьми больших учёных или крупных врачей, партийных функционеров и высокопоставленных военных. Влиятельный отец, был олицетворением советской мечты о карьере, встречал самого Фиделя Кастро, во время поездки по России. Стоя в парадном строю, отец был удостоен чести пожать великому революционеру руку и скупой беседы с ним. Фидель вручил продолговатую коробочку тех самых изумительный и недоступных в советской действительности кубинских сигар, которые хранились в семье как реликвия полвека. Никто не отваживался их распечатать, что было досадной ошибкой, поскольку, когда через десятилетия наследники всё-таки вскрыли коробку, они обнаружили рассыпавшуюся в мелкую пыль труху, а не легендарный табак.

Однажды между скучными парами, она медленно шла по дубовому настилу кафедры истории коммунизма и внезапно увидела его.

Долговязого и трогательно ушастого. Его обаятельная беззаботная улыбка была подобна тепловому удару, от внезапности она едва успела сесть на деревянную скамью, ноги предательски подкосились.

Её неожиданная острая влюблённость была как наваждение, она тонула в его бездонных зрачках, совершенно теряя самообладание. Он, заметив, как она глядит на него, в первый же день чистосердечно признался в своих чувствах: безбрежная любовь обрушилась, как снежная лавина.

Они бесцельно бродили ночи напролёт, он драл душистые цветы с городской клумбы и декламировал бессмертные стихи, таскал виниловые пластинки Битлов и без остановки шутил. Она отчётливо ощущала себя невесомой и совершенно свободной словно горный кристальный воздух.

Она против воли разъярённых родителей вышла за него замуж, согласившись на нескончаемые скитания по общежитиям и студенческим столовым. В большой любви у них родилась дочь, совмещать институт и уход за ребёнком оказалось непросто, но она чувствовала себя счастливой, растворяясь в ежедневных заботах о любимых.

Но, как повелось ещё от начала времён, за огромным счастьем словно на привязи волочатся горе и беда.

Она поймала его на измене, идиотской, грязной, непостижимой; прозрачное небо с грохотом свалилось на землю, вмиг ставшую морозной и сиротливой. Шёл второй месяц её беременности. Получив невероятно болезненный удар судьбы, она решила, что ребёнка не будет, и сделала аборт.

Операция была нелегальной, по знакомству отца. Он привёл её к врачу, укоряя единственную дочь за глупость и за то, что она не прислушалась к его мнению при выборе кандидатуры мужа. Послеоперационные осложнения были ужасными, её пришлось отправить в главную больницу, чтобы спасти жизнь. Больше детей она иметь не могла.

Несмотря на это, отец не дал ей уйти от мужа, и дни потянулись, словно одиночное заточение в промёрзшем насквозь каземате: она растила дочь и обихаживала человека, который спалил её душу.

Со временем её муж добился положения и финансового успеха, вовремя сориентировался на обломках огромной страны. Полностью погрузился в новые товарно-денежные отношения с такими же, как он, беспринципными чинушами и бандитскими авторитетами, которые растаскивали и продавали осколки заводов и фабрик, поскольку те оказались брошенными, просто приди и возьми, если у тебя хватит лихости.

У неё было всё, чего не могли позволить себе простые женщины.

Она чувствовала огромный неиспользованный потенциал материнской любви, невозможность родить давила, не давая пить, есть, а иногда и просто нормально дышать.

И произошло чудо.

У неё родилась внучка.

Она взяла её на руки, и вся женская суть восторжествовала; прижала новорождённую девочку к себе и поняла, что никому никогда её не отдаст, даже если ради этого придётся спуститься в ад.

После того как дочь с мужем укатили заниматься собой в столицу, она возликовала.

Когда молодая пара развелась и отец ребёнка сказал, что приедет за дочерью, она выдала ему такое количество угроз, как будто они не родные люди, а кровные враги на бандитской разборке, и со всей материнской остервенелостью заявила: если он явится на порог, она его застрелит. После чего выпросила у мужа дамский браунинг, якобы для безопасности, клятвенно пообещав ему никогда его не применять, но внутренне решила: она не дрогнет.

Иногда морок развеивался, и она ясно понимала чудовищность поступка, но, только представив, как у неё забирают внучку, она каждый раз «умирала», а потому гнала дрянные мысли и продолжала морочить голову самой себе, надеясь, что всё как-то наладится.

Шло время, её чудо росло, и она стала замечать страшное: ребёнок всей душой тянется к отцу; она знала, что втайне от неё они общаются по телефону, и поначалу не мешала, но «папы» быстро становилось всё больше в жизни Полюшки, и она испугалась…

…и отняла у ребёнка телефон. Соврала, что его украли. Она подарила ей новый, однако выбросить старый не решилась, и много лет просматривала сообщения и неотвеченные звонки, наблюдая, как отец глубоко страдает от невозможности услышать дочь.

Полина поначалу страшно переживала, что не выучила папин заветный номер наизусть, и регулярно терзала бабушку просьбами вспомнить хотя бы одну цифру, но та не помогала, а, наоборот, только запутывала воспоминания.

Однажды после очередной такой попытки они поссорились, и бабушка долго не могла успокоиться, всё кричала, что все бросили её, и она единственная, кто у неё остался, единственная, кто её по-настоящему любит.

Она видела, как плохо девочке, но навязчивый страх одиночества опьянял, она хотела, чтобы родители ребёнка никогда не появились на её пороге. Впрочем, со временем и сама Полина смирилась со своим сиротством и перестала вспоминать о них вслух, видя, как эти разговоры расстраивают бабушку; она запечатала своё желание обнять маму и папу где-то глубоко внутри себя.

Когда изменник-муж нашёл любовницу намного моложе неё и съехал к ней, она была даже рада, что всё наконец-то закончилось.

Она увезла Полюшку в провинциальный городок и поселилась в маленьком частном доме, никому не сообщив адреса. Там они и жили, пока Поле не исполнилось двадцать лет.

13

Это случилось перед католическим Рождеством.

Полина поднималась на свой двадцатый этаж «Башни на Набережной» в «Сити», и в пассажирском лифте вместе с ней ехал начальник отдела.

Это был помятый мужчина средних лет, застрявший в позднем пубертате, и выглядел скорее как инфантильный подросток, а не как менеджер. Сейчас этот стареющий фанат вечеринок переживал психологическую драму развода, силясь понять, почему благоверная предпочла простого врача скорой помощи, который и получает меньше, и одевается плохо.

Перекинувшись с Полиной дежурными фразами, он вынудил её взять билет в театр. У него не было настроения идти, но не пропадать же добру, тем более в первый ряд и не куда-нибудь, а в «Современник». Она неохотно согласилась и не испытывала большого энтузиазма.

Немного послонявшись по Чистопрудному бульвару, Поля поднялась через колоннаду в фойе знаменитого театра, где празднично висели многочисленные портреты отцов-основателей и крохотные макеты декораций лучших постановок. На удивление публика оказалась молодой, она слышала, что свидания в «Современнике» или РАМТе были популярнее ночных клубов и баров, но не очень-то в это верила.

Прозвучал второй звонок, и она вошла в зал; место рядом с ней занимал высоченный, как флагшток, молодой человек. Полина и сама была не маленького роста, но этот индивид выше неё на голову.

В его светлом бледном лице вдруг обнаружился необычайно мощный магнит, ей так ужасно хотелось разглядывать его, он сидел совсем близко, от этой мысли её лицо стало горячим. Угольная водолазка подчёркивала его плечи, а примятая причёска с торчащими взлохмаченными кудрями была такой трогательной и непосредственной, что Полина непроизвольно улыбнулась. Серебряная пыль сцены переливалась в лучах софитов, как будто крохотная фея рассыпала волшебную пыльцу, приглашая зрителей взмахнуть невидимыми крыльями. Полина вдруг захотела, чтобы кудрявый смотрел только на неё, словно родилась именно для этого взгляда.

Настойчивый голос из громкоговорителей вежливо попросил отключить сигналы мобильных устройств и не производить фото- и видеосъёмку. Выполнив требования, Полина положила телефон на колени и попыталась погрузиться в действие на сцене, но получалось у неё не очень: украдкой, когда магнетический сосед отводил взгляд, она рассматривала родинки, обильно рассыпанные по лицу, и поражалась, почему они не отталкивают её. Она почувствовала его запах, отчего дыхание сделалось прерывистым, она мяла свои дрожащие пальцы, но бесстыжие фантазии не отступали.

Внезапно на сцене раздался выстрел, оглушительно громкий, Полина вздрогнула, и мобильный полетел на пол.

Потянувшись за телефоном, она со всей силы треснулась лбом о лоб соседа, который одновременно с ней потянулся, чтобы поднять его. Удар был такой силы, что перед глазами поплыли размытые пятна. Сморщившись и потирая ушибленные лбы, они посмотрели друг на друга…

…и встретились взглядами.

– Простите, – сказал он.

– Ничего, это вы меня простите, – ответила она.

И они снова уставились на сцену.

Полина не могла отогнать мысли о нём, дикая безумная фантазия несла её в неизведанном направлении, и кровь приливала к лицу всё сильнее. Ей казалось, что от него исходит обжигающий жар, она ощущала это через ставшее тесным платье и тщетно старалась отодвинуться как можно дальше.

Как только спектакль был окончен и актёры вышли на поклон, она соскочила со своего места и чуть ли не бегом понеслась в гардероб, она была смущена и растеряна.

Выскочила на улицу, остановилась у чернеющей глади незамерзшего пруда, глубоко вдохнула, привела свои смятенные чувства в равновесие. Холодный воздух, успокаивал её внутренний пыл, и временное помутнение отступало.

– Девушка, вы сумку оставили, – услышала она гром в декабрьском небе.

Он стоял перед ней и приветливо улыбался с высоты своего внушительного роста.

Она оцепенела, не понимая, почему её пульсирующее тело существует отдельно от сознания.

– Полина.

– Валера, – ответил он похожим на шуршание огня в камине голосом.

12

Их волнительные свидания были похожи на праздник, но без того безудержного и пошлого веселья, которое принято называть «праздником»; это был особый восторг и удивление друг другом.

Она сделалась легче горячего воздуха и то взлетала на огромную высоту, то плавно опускалась. Чтобы побороть гравитацию, никаких усилий не было нужно: она легко отталкивалась кончиками пальцев от произвольной поверхности и взмывала.

Утром приземистое столичное небо в привычных пепельных оттенках вызывало в ней непостижимую радость, снег, невинный, молочный снег хрустел под её ногами, и она, пританцовывая, мчалась в свой прекрасный офис, чтобы скорее вернуться, упасть в объятия Валерки.

Полина стала похожа на ослепительный маяк, на проблески которого бредут заблудшие корабли. Казалось, что вокруг неё разливается лазурный свет, чувства переполняли её, отчего окружающие бесконечно говорили ей комплименты, а она впервые осознала: ничто так не украшает женщину, как любовь.

Они ходили на ледовый каток и мёрзли на громаде колеса обозрения, цедили жгучий глинтвейн, долго бродили по заснеженным пушистым бульварам и грелись в гремящих трамваях. В какой-то момент она опять стала Полюшкой, беспечной, светлой, мягкой.

Счастье было таким внезапным и объёмным, что невозможно было поверить, она прижималась к нему, и её кожа прирастала к его; она была словно ветка, оторванная от дерева и приставленная обратно.

Ночью они растворялись. Удушливая теснота лопалась, из дрожащих прорех прорывалась безбрежная свобода. Оглушающее биение литавр прошибало, она ощущала эти удары самыми дальними уголками своего тела. Прилив, бирюзовыми волнами, делался сильнее, она чувствовала его солёные капли. Сияющие облака Млечного пути озаряли комнату, расцвечивая угольный потолок невероятными перламутровыми тонами. Они поднимались и падали, повинуясь необъяснимой могучей силе притяжения, чтобы следующим прозрачным московским утром всё повторилось, и она, чуть рассеянная, бежала в офис, нетерпеливо ожидала новой встречи.