Е

Полина почти бежала, она отчаянно хотела, чтобы всё это был розыгрыш, высунулся молодой режиссёр из фургона — рявкнул «стоп, снято» — и вышли актёры, поздравляя друг друга с блестящей игрой в такой сложной сцене. Эти мысли заканчивались приступом паники, вызывали удушье. Она прокручивала случившееся в своей голове, судорожно старалась уловить что-то новое в словах той женщины...

Поля сидела у себя на кровати в вытянутой майке на голое тело и грызла стебель сельдерея. Она только закончила рисовать, и её пальцы были перепачканы красками. Настроение у неё было романтическое, она случайно вспомнила запах его лица, ямочки на щеках и подбородке и вечно взъерошенный волосы. Когда она думала об этом, ей делалось так горячо и радостно, что она щурилась, как сонная кошка на летнем солнце; они пережили сложный период, вместе преодолели предательство, остались верны друг другу. С тех пор как она встретила Валерку, её жизнь при отсутствии видимых перемен перевернулась. Будущее, до этого расплывчатое и мутное, сияло своей прозрачностью, как отмытые майские окна многоквартирных домов. В нём они неразлучны, у них дети (!). Метаморфоза, которая произошла с ней, казалась удивительной, но сам процесс изменения был настолько естественным, что она и не заметила его, просто однажды, проснулась и захотела с любимым настоящую семью с детьми и собакой.

Она взяла со стола телефон, ей хотелось услышать его хрустящий голос, и в предвкушении разговора она встала и начала расхаживать по комнате. С той стороны не отвечали, но она ждала, томясь внезапным приступом нежности; через непривычно долгое время раздался щелчок соединения, и ей ответил… женский голос.

— Здравствуйте, вы кто?

— Я врач, а вы?

— Я его девушка, ну, в смысле невеста!

— Невеста? — немного обиженно залопотал телефон. — Он в больнице.

— Что случилось? В какой больнице? Говорите адрес, я приеду! — ощущение тревоги закипало, как вода в чайнике.

— Здесь полиция! Невеста, что же вы плохо за женихом следите? — незнакомый голос метался между долгом и жалостью.

— Какая полиция? — чайник закипел, содрогнулся.

— Какая, обыкновенная, была стрельба, он застрелил кого-то, у него пулевое ранение, пациента готовят к транспортировке.

— Сколько у меня есть времени?

— Ну, минут двадцать, всё равно, вам не позволят увидеться!

— Посмотрим! — тихо произнесла Полина, записывая адрес больницы.

От Сретенского бульвара до НИИ скорой помощи им. Склифосовского, было не больше шестисот метров. Поля не глядела, что надевает, босая нога долго не хотела влезать в кожаный ботинок. Невероятным усилием воли ей удалось удержаться и не залиться слезами от внезапного ужаса. Наспех одевшись, она вылетела на улицу. После падения перестала соблюдать осторожность, ударялась плечами о прохожих. Беспомощность заливала глаза, холод склеил мокрые ресницы, отчего весь мир превратился в пятнистую мозаику, которая быстро вращалась в разные стороны. Ноги разъехались, и она упала. Она привстала на локтях и взглянула на лежащую на тротуаре рекламную листовку с надписью «Берём всё», тихо завыла, поднялась и продолжила бег.

Т

Она была первой красавицей на курсе. Когда она входила в римскую аудиторию своего знаменитого университета, добрая половина зала задерживала дыхание, провожая взглядом её голубенькое платье, а другая отсыпала ей большую порцию зависти, но она не обращала внимания ни на тех ни на других, поскольку от рождения была стеснительна. «Татьяне» через день цитировали письмо «Онегина», а она, краснела, исчезала за учебниками, сохраняя, как драгоценность свою девичью честь, но молочные крупные горошины её платья притягивали всё новых тайных и явных обожателей.

У неё была особенная походка, казалось, она летит, не касаясь паркетного пола, и, повинуясь её очарованию, толпа воздыхателей была похожа на хвост павлина, длинный и постоянно следующий за ней. Их компанию называли золотой молодёжью, они были детьми больших учёных или крупных врачей, партийных функционеров и высокопоставленных военных. Влиятельный отец, был олицетворением советской мечты о карьере, встречал Фиделя Кастро, во время поездки по Союзу. Стоя в парадном строю, отец был удостоен чести пожать революционеру руку и скупой беседы с ним. Фидель вручил продолговатую коробочку тех самых недоступных в советской действительности кубинских сигар, которые хранились в семье как реликвия полвека. Никто не отваживался их распечатать, что было досадной ошибкой, поскольку, когда через десятилетия наследники всё-таки вскрыли коробку, они обнаружили рассыпавшуюся в мелкую пыль труху, а не табак.

Однажды между парами, она шла по дубовому настилу кафедры истории коммунизма и внезапно увидела его. Долговязого и трогательно ушастого. Его обаятельная улыбка была подобна тепловому удару, от внезапности она едва успела сесть на скамью, ноги подкосились. Её неожиданная острая влюблённость была как наваждение, она тонула в ней, теряя самообладание. Он, заметив, как она глядит на него, в первый же день признался в своих чувствах: любовь обрушилась, как лавина.

Они бродили ночи напролёт, он драл цветы с городской клумбы и читал стихи, таскал виниловые пластинки Битлов и остроумно шутил. Она отчётливо ощущала себя невесомой и совершенно свободной словно воздух. Против воли разъярённых родителей вышла за него замуж, согласившись на скитания по общежитиям и студенческим столовым. У них родилась дочь, совмещать институт, и материнство было сложно, но она чувствовала себя счастливой, растворяясь в ежедневных заботах. Но счастье оказалось коротким. Она поймала его на измене, грязной, непостижимой; лавина с грохотом обрушилась на землю, раздавив мечты. Шёл второй месяц её беременности. Получив болезненный удар, она решила, что ребёнка не будет, и сделала аборт.

Операция была нелегальной, по знакомству отца. Он привёл её к врачу, укоряя дочь за глупость и за то, что она не прислушалась к его мнению при выборе мужа. Послеоперационные осложнения были тяжёлыми, её пришлось отправить в центральную больницу. Больше детей она иметь не могла. Несмотря на это, отец не дал ей уйти от мужа. Со временем её супруг добился положения, вовремя сориентировался на обломках страны и погрузился в новые товарно-денежные отношения с такими же, как он, вороватыми чиновниками и бандитскими авторитетами. У неё было всё, чего не могли позволить себе простые женщины, но невозможность родить давила, не давая пить, есть, а иногда и просто дышать.

И произошло чудо. У неё родилась внучка. Она взяла её на руки, и вся женская суть восторжествовала; прижала новорождённую девочку к себе и поняла, что никому никогда её не отдаст, даже если ради этого придётся спуститься в ад.

После того как дочь с мужем укатили заниматься собой в столицу, она возликовала. Когда молодая пара развелась и отец ребёнка сказал, что приедет за дочерью, она выдала ему такое количество угроз, как будто они не родные люди, а кровные враги на бандитской разборке, и со всей материнской остервенелостью заявила: если он явится на порог, она его застрелит. После чего выпросила у мужа дамский браунинг, якобы для безопасности, клятвенно пообещав ему никогда его не применять.

Иногда морок развеивался, и она ясно понимала, что натворила, но, только представив, как у неё забирают внучку, она каждый раз «умирала», а потому гнала мысли об этом и продолжала морочить голову самой себе, надеясь, что всё как-то наладится. Шло время, внучка росла, и она стала замечать страшное: ребёнок тянется к отцу; она знала, что втайне от неё они общаются по телефону, и поначалу не мешала, но «папы» быстро становилось всё больше в жизни Полюшки, и она испугалась…

…и отняла у ребёнка телефон. Соврала, что его украли. Она подарила ей новый, однако выбросить старый не решилась, и много лет просматривала сообщения.

Полина поначалу переживала, что не выучила папин номер наизусть, и терзала бабушку просьбами вспомнить хотя бы одну цифру, но та не помогала, а, наоборот, только запутывала воспоминания. Однажды после очередной такой попытки они поссорились, и бабушка долго не могла успокоиться, всё кричала, что все бросили её, и она единственная, кто у неё остался, единственная, кто её по-настоящему любит. Она видела, как плохо девочке, но страх одиночества опьянял, она хотела, чтобы родители ребёнка никогда не появились. Со временем Полина смирилась со своим сиротством и перестала вспоминать о них вслух, видя, как эти разговоры расстраивают бабушку.

Когда изменник-муж нашёл любовницу намного моложе неё и съехал, она была даже рада, что всё наконец-то закончилось. Она увезла Полюшку в провинциальный городок и поселилась в маленьком частном доме, никому не сообщив адреса. Там они и жили, пока Поле не исполнилось двадцать лет.

И

Это случилось перед Новым годом. Полина поднималась на свой двадцатый этаж «Башни на Набережной» в «Сити», и в пассажирском лифте вместе с ней ехал начальник отдела. Помятый мужчина средних лет, застрявший в позднем пубертате, выглядел скорее как инфантильный подросток, а не как менеджер. Сейчас этот стареющий фанат вечеринок переживал психологическую драму развода, силясь понять, почему благоверная предпочла простого врача скорой помощи, который и получает меньше, и одевается плохо. Перекинувшись с Полиной дежурными фразами, он заставил её взять билет в театр. У него не было настроения идти, но не пропадать же добру, тем более в первый ряд и не куда-нибудь, а в «Современник». Вечером Полина отправилась в театр.

Немного послонявшись по Чистопрудному бульвару, Поля поднялась через колоннаду в фойе, где висели портреты отцов-основателей и крохотные макеты декораций. На удивление публика оказалась молодой, она слышала, что свидания в «Современнике» или РАМТе были популярнее ночных клубов и баров, но не очень-то в это верила. Прозвучал второй звонок, и она вошла в зал; место рядом с ней занимал высоченный, как флагшток, молодой человек. Полина и сама была не маленького роста, но этот индивид выше неё на голову.

В его бледном лице вдруг обнаружился необычайно мощный магнит, ей так ужасно хотелось разглядывать его, он сидел совсем близко, от этой мысли её лицо стало горячим. Он был такой взлохмаченный и кудрявый, что Полина непроизвольно улыбнулась. Пыль сцены серебрилась в лучах софитов, осыпаясь на его голову. Полина вдруг захотела, чтобы кудрявый смотрел только на неё.

Настойчивый голос из громкоговорителей вежливо попросил отключить сигналы мобильных устройств и не производить фото- и видеосъёмку. Выполнив требования, Полина положила телефон на колени и уставилась на сцену, но действие её не увлекало: украдкой, когда магнетический сосед отводил взгляд, она рассматривала родинки, обильно рассыпанные по его лицу, и поражалась, почему они не отталкивают её. Она уловила его запах и представила кудрявого в своей постели, отчего дыхание сделалось прерывистым, она мяла дрожащие пальцы, но фантазии не отступали.

Внезапно на сцене раздался оглушительный выстрел, Полина вздрогнула, и мобильный полетел на пол. Потянувшись за телефоном, она треснулась лбом о лоб соседа, который одновременно с ней потянулся, чтобы поднять его. Удар был такой силы, что перед глазами поплыли пятна. Сморщившись, потирая ушибленные лбы, они посмотрели друг на друга…

…и встретились взглядами.

— Простите, — сказал он.

— Это вы меня, — ответила она.

Снова уставились на сцену. Полина не могла отогнать мысли о нём, фантазия несла её в неизведанном направлении, и кровь приливала к лицу всё сильнее. Ей казалось, что от него исходит жар, она ощущала это через ставшее тесным платье и тщетно старалась отодвинуться как можно дальше. Как только спектакль был окончен, и актёры вышли на поклон, она соскочила со своего места и понеслась в гардероб. Выскочила на улицу, остановилась у чёрной глади незамерзшего пруда, глубоко вдохнула. Холодный воздух успокаивал, и помутнение отступало.

— Девушка, вы сумку оставили, — услышала она гром в декабрьском небе. Он стоял перед ней и приветливо улыбался. Она оцепенела, не понимая, почему её пульсирующее тело существует отдельно от головы.

— Полина.

— Валера.

Их свидания были похожи на праздник, но без того пошлого веселья, которое принято называть «праздником»; это был особый восторг и удивление друг другом. Она сделалась легче воздуха и то взлетала, то плавно опускалась. Чтобы побороть гравитацию, никаких усилий не было нужно: она легко отталкивалась кончиками пальцев от произвольной поверхности и взмывала. Утром серое небо вызывало в ней непостижимую радость, снег хрустел под ногами, и она, пританцовывая, мчалась в свой прекрасный офис, чтобы скорее вернуться, упасть в объятия Валерки.