11

Когда Ермак шёл со своим казачьим войском мимо благословенных задумчивых озёр, он приметил огромную плешивую гору. Этот суровый лысый холм, окружённый дикой, первобытной природой, остановил его. Он присел на свою походную сумку и понял: это место особенное.

Он распорядился воздвигнуть на горе крест, величественный, грандиозного размера. Красота содеянного была монументальна. Бескрайние разливистые озёра и круглая бесплодная гора венчались с тех пор выщербленным дождями и ветром кедровым распятием.

Люди, пришедшие под сень этой Голгофы, возвели плотину, укротили яростную воду, построили литейный завод.

Века сменялись один за другим, маленький заводской городок на плотине дышал своей безликою жизнью, почти никак не реагируя на перемены внешнего мира.

Там она и родилась.

Родители дали ей царское имя – Елизавета, но она занималась своими делами, никогда не мечтала ни о чём значительном и великом и редко отрывалась от векового леса и сивых кобыл, которых было бесчисленное множество.

Её мать вкалывала на большом фарфоровом производстве, а нерадивый отец, весь пропитавшийся машинным маслом, соляркой и перегаром, чинил бесконечно ломавшуюся железную технику.

Родители хотели для дочери другого будущего, и Елизавета пошла осваивать художественное ремесло. Учёба не приносила никакой радости, монотонная жизнь кружилась, как водяное колесо плотины, и она точно знала, где, с кем и как она проведёт следующую неделю и следующую за ней тоже.

И произошло чудо.

Был безнадёжно обыкновенный день, они томились за партами на уроке народной росписи в своём надоевшем 7 «А». Скрипучая дверь неприветливо распахнулась, и в неё неторопливо протиснулась Евграфия Павловна со своим от рождения недовольным жабьим лицом и длинной, болезненной указкой, которая применялась лишь только в воспитательных целях. Она заявила, что в классе пополнение, и, нравится им это или нет, они должны любить и жаловать новую ученицу.

И в двери показалась она.

Длинная и тощая, мертвенно-бледная, но излучавшая такое достоинство, словно она спустилась с греческого Олимпа в гости к самому Ермаку. Судьба в лице нетленной Евграфии Павловны связала их на годы, посадив за одну парту.

Полина переехала к ним из большого города, и этот факт делал её настолько интересной и загадочной, что Лиза почувствовала себя той Варварой, которой на базаре оторвали нос за оголтелое любопытство, чем больше она узнавала о соседке по парте, тем больше увлекалась.

Девочки сблизились.

Полина почти ничего о себе не рассказывала, пробуждая в Елизавете жуткий интерес. Что бы она ни делала, всё у неё получалось совершенно особенным. Каждое действие Лиза соотносила с ней, она хотела, чтобы у неё была сестра, такая же, как Поля. Её молчание намекало на огромную жизненную драму, тайна которой распаляла воображение Елизаветы.

Она не интересовалась мальчишками из класса и не участвовала в девичьей жизни школы. Она была, как та самая обветренная гора, на которой стоит распятие Ермака.

Они всё время проводили вместе, и когда Поля что-то скупо рассказывала, Лиза слушала так, будто это самые желанные звуки на всей земле. Она просто растворялась в подруге, надеясь, что однажды та очнётся от мутного сна, тряхнёт своими длинными воздушными волосами и необъяснимый морок исчезнет, как будто и не было. Но время шло, а периоды молчания Полины становились только длиннее.

Когда они выпустились из школы, Лиза каждый день ходила к ней домой, подолгу не говорили ни слова, перебирали кисти, чистили дощечки для росписи.

И наступил тот день.

Полина коротко сказала, что уезжает искать отца.

Утром она исчезла.

Мука была невыносимой, Лизе казалось, что с ней случилось самое страшное: из-под её ног выдрали опору, и мир обрушился на дно бездонного карьера, чтобы оставить доживать свою глупую жизнь на этом дне.

Полина сбежала в Москву. Легенды о Великом городе в её краях начинались и заканчивались смертью. Но то невероятное притяжение, которое Лиза ощущала к Полине, пересилило все страхи.

И она решилась на немыслимое: выкрала материнские деньги со сберегательного счета, взяла билет на поезд и через несколько часов отправилась в первое путешествие – с холщовым рюкзаком, паспортом и ощущением грядущих перемен.

Выйдя на Казанском вокзале, она написала Полине сообщение, присела на парапет у входа в зал ожидания и замерла. В тот момент, когда она ощутила жуткий голод и внезапно осознала всю нелепость своего поступка, перед ней появилась она.

Поля обняла её и подхватила рюкзак, закинула на плечо: «Солнце, ты идёшь?»

10

Медицинская сестра в приёмном покое пила чай из расписного блюдца, не спеша наливала, осторожно дула, чтобы остудить до приемлемой температуры. Каждый раз щурилась, причмокивала от удовольствия и приговаривала: «Ой, хорошо, хорошо». Другой рукой она брала маковую сушку, с хрустом жевала, прихлёбывала горячий чай. Дежурный врач бухтел (видимо, от зависти), что к такому «старообрядческому» чаепитию полагается кусковой сахар, обязательно вприкуску, но сестра «милосердно» отвергала ехидные предложения (так как держала диету и не могла себе позволить лишнего, хотя страшно любила именно такой сахар и видела его даже во сне).

Эта идиллическая московская картина и дальше продолжала бы веселить окружающих, если бы в проёме автоматической откатной двери не появилась тонкая зарёванная девушка с расквашенной губой и растрёпанными волосами.

Поля, ворвалась как снежный ураган, начала сбивчиво тараторить, однако опухший рот усложнял взаимопонимание с чайной сестрой, и она быстро сорвалась в истерику, что сделало разговор окончательно невозможным.

После нескольких безутешных попыток объясниться она услышала громогласное: «Там посидите», – увидела в отверстии прозрачного ограждения стойки регистратуры указующий перст, который посылал её в зону ожидания.

Она ходила вдоль стены, но постоянно попадала под ноги врачей и мешала проезду каталок; один из особо нервных медбратьев отправил её в сторону низких кушеток в зале ожидания, и она села на одну из них.

Сестра в окне сказала, что сейчас информации по требуемому пациенту у неё нет, но как только что-то прояснится, она позовёт. Теперь единственное, что могла Полина, – это успокоиться и ждать. Но какое, к чёрту, спокойствие – она пыталась понять, откуда у Валеры пистолет. Может, это реквизит для съёмок? Но в сюжете нет оружия или стрельбы, он бы рассказал.

На соседней кушетке сидела круглая женщина небольшого роста. Она еле заметно покачивалась вперёд и назад, и чуть слышно подвывала, слёз в пересохших щелях сливовидных глаз уже не было. Полина столкнулась с ней взглядом, и круглая запричитала вслух:

– Да как же это, как же это, что же это, Коля, – эти однообразные причитания нагнетали нервозность, у Полины задрожали руки. – На кого же ты меня оставил, как я тут без тебя?

– Женщина, успокойтесь, что вы раньше времени его хороните, некаменный век, у нас хорошие врачи. Идите, воды выпейте, – успокаивала пожилая уборщица, моющая кафельный пол.

Но истерика круглой только усиливалась, её трубное подвывание стало таким громким, что заглушило звук раций забегающих врачей «скорой помощи». Она напоминала похоронную плакальщицу, которых Полина видела в деревне, и ей казалось, что она сама присутствует на похоронах.

– Да замолчите вы! – прокричала Полина, метнула в плакальщицу волчий взгляд, и слёзы предательски брызнули из глаз; с силой сжала челюсти, так что разбитые губы снова стали солёными, встала и несломленной походкой вышла на улицу, не сказав больше ни слова.

Гордо стоя под высокой полукруглой колоннадой старого дома графа Шереметева, она глубоко втянула в себя морозный воздух, подняла глаза, чтобы накатившие слёзы впитались обратно, увидела золочёный крест на куполе больничной часовни. Полина, никогда не считавшая себя верующей, твёрдым шагом направилась прямо туда, ждать чуда больше было неоткуда.

9

Поля сегодня задерживалась на работе до утра, её компания участвовала в выставке, и Полина, назначенная ответственным лицом (в её-то возрасте), уехала на площадку проверять монтаж оборудования и декораций.

Валерку она предупредила, он должен заехать, чтобы перевезти увесистые подрамники для картин, которые ей любезно подарили владельцы соседней художественной мастерской, когда она, однажды невзначай разговорилась с ними, показала свои эскизы. Часть из них Валера предложил хранить у себя, так как с появлением соседки в мансарде стало тесновато.

Полина позвала Лизу – пока та не обустроится. Работу исполнительная и покладистая Елизавета нашла быстро; унылый офис, зато теперь она могла жить самостоятельно, на аренду жилья хватало, правда, сняв себе комнату в Царицыно, продолжала ночевать у Поли. Это мешало встречам с Валеркой, но выставить подругу, которая ради дружбы уехала за ней в столицу, Поля не могла.

Лиза сегодня оставалась у неё, и Полина сказала, что будет под утро, а может, ещё позднее, когда всё подготовит к приёму посетителей форума.

Ночная нудная стройка на объекте шла бодро и по графику, не требуя контроля, и она тихо обмякла на спинке жёсткого стула. Проснулась оттого, что её слабо тряс за плечо ответственный за техническую часть. «Поль, вызывай такси и поезжай домой, здесь я уже без тебя справлюсь, осталось-то совсем ничего, ну чего ты спишь на сквозняке?» Вначале она отнекивалась, но вскоре сдалась, взяв с коллеги клятвенное обещание: если что-то пойдёт не по плану, он ей немедленно позвонит.

Потихоньку разувшись за дверью, чтобы не будить Лизу, на носочках зашла в тёмную, душную комнату, которая освещалась только белёсым светом мобильника. Когда глаза привыкли к полутьме, она разглядела недопитую бутылку красного вина и два бокала. «Ого, Лиза нашла себе кого-то». Лизина голова лежала на плече парня. «Вот тебе и тихая Лизонька, непонятно только, зачем она сюда его привела», – улыбнулась Полина и сделала пару беззвучных шагов.

Внезапно её оглушило, как будто как цирковой акробат, опрокинулся на манеж переломав себя. Острая спица воткнулась глубоко в грудь не позволяя вдохнуть.

Это было Валерино плечо.

Резким движением она сорвала тонкое одеяло.

Представшая картина была странной, но выразительной: Лиза лежала, забросив на него гусиную ногу, головой на его плече, совершенно обнажённая, как Ева. Он лежал на спине в неестественной позе, полностью одетый, и смахивал на утомлённого спящего геолога.

Предательница, проснулась и вытаращилась на неё округлившимися от ужаса глазами, изменщик даже не проснулся.

– Чтобы завтра же тебя здесь не было, убирайся вон, ясно? – прошипела Полина и вырвалась из ядовитой комнаты, из затхлого парадного, из такой счастливой минуту назад жизни.

Поля неслась по разбитой исковерканной улице, запинаясь и путаясь в собственных ногах, солёная истерика размазала лицо, тихое неостановимое подвывание прерывалось содроганием детской икоты, бесконечная мокрота растиралась шершавым рукавом. Выбившись из сил, перешла на шаг и шла, шла, шла… «Как он мог так с ней поступить? Как она могла с ней так поступить? Грязные предатели!» Её мутило.

«Все близкие люди меня уничтожают! Что со мной не так? Неужели меня просто нельзя любить? Что за проклятие? Дура! Какая же я дура! Развесила уши, размечталась о долгой и счастливой жизни, нет никакой долгой и счастливой, есть только страдания! Уеду, уеду хоть куда, хоть в горы, хоть в лес, вся эта любовь – это болезнь, наваждение, в мире реальна только боль, вот она, вот её сколько, сколько ещё будет? Сколько нужно ещё выдержать?»

Светало, бледное молоко разливалось по серой гробовой доске московского неба, крикливые вороны нагло осуждали редкие автомобили, и она, выжатая и перемолотая, надёжно спрятала себя под толстую скорлупу равнодушия. Идти было некуда, Полина неуверенно отправилась назад, в ту страшную расстрельную комнату в ледяной мансарде. Поля вытащила телефон и заблокировала предателей.

Вернулась уже днём, устало поднялась на самый верх. Комната была такой же, как вчера, только вино со стола убрали. Кроме неё не было никого. Она, не раздеваясь, рухнула на скомканную постель, измученное сознание провалилось во тьму усталости и горя.

8

Полине, чудилось, её облили нефтью, угольной, липкой, несмываемой жижей, которая к тому же самовозгоралась при малейшем воспоминании и жгла всё, что ей с таким трудом удалось отмыть от грязи предательства.

Она совсем перестала есть: если в минуты глубокого бессилия она с омерзением заталкивала в себя что-то, её тут же тошнило. В один из одинаково уродливых вечеров ей пришла в голову кошмарная свинцовая мысль: может, она беременна? Обречённо спустилась в аптеку, приобрела тест. Она просто хотела выжить, трезво мыслить она уже не могла.

Её мать вернулась из Москвы совершенно безумной. Внешне она не выглядела потерявшей рассудок, в худшем случае – человек с неврозом, который, несмотря на неудавшуюся карьеру, провёл интереснейшую жизнь. Внутренне же полностью утеряла способность разумно оценивать свои поступки.

После чудесного исцеления и нарушенной клятвы она попыталась восстановиться в театре, но свято место пусто не бывает, и там уже трудились не менее талантливые и также мечтающие о блистательной карьере артистки, у которых имелось серьёзное преимущество – они были моложе. Она ввязалась в подковёрные ожесточённые драки, однако довольно быстро сдалась, и ей пришлось съехать в провинциальный театр, где была обещана проба на одну из главных ролей.

Несмотря на ореол опытной московской дивы, ученицы легендарной Невской, главную роль всё-таки не получила, довольствовавшись маленькой, второго плана. Правда, её томный образ не остался без внимания: она прельстила поклонника в виде начинающего, но талантливого юного тенора, который не мечтал о столице, но в своём городе уже стал звездой.

Странные отношения то сводили, то разводили их, у неё были на него планы, и они расписались. Следующие девять лет жили как муж и жена, хотя больше это смахивало на растянутый во времени развод. Его популярность росла: цветы, восхищённые почитательницы, пьяные банкеты после спектаклей. Она же ввиду строптивого характера теряла одну роль за другой, и в какой-то момент режиссёр от неё утомился, попросил написать заявление на увольнение по собственному желанию…

За все эти мутные годы она лишь изредка говорила с Полиной по телефону, но ни разу не предложила ей приехать. Очередной скандал с мужем переполнил чашу терпения, и он ушёл. Развод был быстрым, так как ничего общего вместе они не нажили. От полной безысходности, в тяжёлой депрессии, под грохот рухнувших амбиций, которые стоили десяти лет жизни, мать вернулась в холодный родной город.

Полина наотрез отказалась говорить с ней, она демонстративно хлопала дверью своей комнаты, когда мать приезжала на выходные, чтобы даже случайно не пересечься.

И тогда понимание, что от неё отвернулись, она осталась одна во всём мире, довершили её безумие.

Она начала втираться в доверие к дочери, на оставшиеся от театральной карьеры деньги купила ей компьютер, выкрасила волосы в малиновый цвет и собрала рок-группу, которая нескладно пыталась играть кельтскую музыку. Взяв себе эльфийское имя, красовалась в безразмерных греческих тогах с бараньими рогами на голове, стуча в большой ивовый бубен из козлиной кожи.