И

Когда Ермак шёл со своим казачьим войском мимо задумчивых озёр, он приметил огромную плешивую гору. Этот суровый лысый холм, окружённый первобытной природой, остановил его. Он присел на свою походную сумку и понял: это место особенное. Он распорядился воздвигнуть на горе крест грандиозного размера. Красота содеянного была монументальна. Бескрайние озёра и бесплодная гора венчались с тех пор выщербленным дождями и ветром распятием. Люди, пришедшие под сень Голгофы, возвели плотину, укротили воду, построили литейный завод. Века сменялись один за другим, маленький заводской городок на плотине дышал своей жизнью, почти никак не реагируя на перемены внешнего мира.

Там она и родилась. Родители дали ей царское имя — Елизавета, но она занималась своими делами, никогда не мечтала ни о чём значительном и редко отрывалась от леса и лошадей. Её мать вкалывала на фарфоровом производстве, а отец, весь пропитавшийся машинным маслом, соляркой и перегаром, чинил бесконечно ломавшуюся железную технику. Родители хотели для дочери другого будущего, и Елизавета пошла осваивать художественное ремесло. Учёба не приносила никакой радости, монотонная жизнь кружилась, как колесо плотины, и она точно знала, где, с кем и как она проведёт следующую неделю и следующую за ней тоже.

И произошло чудо.

Был обыкновенный день, они томились за партами на уроке народной росписи в своём 7 «А». Скрипучая дверь распахнулась, и в неё неторопливо протиснулась Евграфия Павловна со своим от рождения недовольным жабьим лицом и длинной указкой, которая применялась в воспитательных целях. Она заявила, что в классе пополнение, и, нравится им это или нет, они должны любить и жаловать новую ученицу.

И в двери показалась она.

Длинная и тощая, но излучавшая такое достоинство, словно она спустилась с греческого Олимпа в гости к самому Ермаку. Судьба в лице нетленной Евграфии Павловны связала их на годы, посадив за одну парту. Полина переехала к ним из большого города, и этот факт делал её настолько интересной и загадочной, что Лиза почувствовала себя той Варварой, которой на базаре оторвали нос за оголтелое любопытство, чем больше она узнавала о соседке по парте, тем больше увлекалась. Девочки сблизились. Полина почти ничего о себе не рассказывала, пробуждая в Елизавете жуткий интерес. Что бы она ни делала, всё у неё получалось совершенно особенным. Каждое действие Лиза соотносила с ней, она хотела, чтобы у неё была сестра, такая же, как Поля. Её молчание намекало на жизненную драму, тайна которой распаляла воображение Елизаветы.

Поля не интересовалась мальчишками из класса и не участвовала в девичьей жизни школы. Она была, как та самая обветренная гора, на которой стоит распятие Ермака. Они всё время проводили вместе, и когда Поля что-то рассказывала, Лиза слушала так, будто это самые желанные звуки. Просто растворялась в подруге, надеясь, что однажды та очнётся, тряхнёт своими длинными волосами и морок исчезнет, как будто и не было. Но время шло, а периоды молчания Полины становились только длиннее. Когда они выпустились из школы, Лиза каждый день ходила к ней домой, подолгу не говорили ни слова, перебирали кисти, чистили дощечки для росписи.

И наступил тот день. Полина коротко сказала, что уезжает искать отца. Утром она исчезла. Мука была невыносимой, Лизе казалось, что из-под ног выдрали опору, и мир обрушился. Полина сбежала в Москву. Легенды о столице в её краях всегда заканчивались смертью. Но то притяжение, которое Лиза ощущала к Полине, пересилило все страхи. И она решилась на немыслимое: выкрала материнские деньги со сберегательного счета, взяла билет на поезд и через несколько часов отправилась в путешествие — с холщовым рюкзаком, паспортом и ощущением грядущих перемен.

Выйдя на Казанском вокзале, она написала Полине сообщение, присела на парапет у входа в зал ожидания и замерла. В тот момент, когда она ощутила голод и внезапно осознала всю нелепость своего поступка, перед ней появилась она. Поля обняла её и закинула рюкзак на плечо.

О

Медицинская сестра в приёмном покое пила чай из расписного блюдца, не спеша наливала, осторожно дула, чтобы остудить. Каждый раз щурилась, причмокивала от удовольствия и приговаривала: «Ой, хорошо, хорошо». Другой рукой она брала маковую сушку, с хрустом жевала, прихлёбывала горячий чай. Дежурный врач бухтел (видимо, от зависти), что к такому «старообрядческому» чаепитию полагается кусковой сахар, обязательно вприкуску, но сестра «милосердно» отвергала ехидные предложения (так как держала диету и не могла себе позволить лишнего, хотя страшно любила именно такой сахар и видела его даже во сне).

Эта идиллическая картина и дальше продолжала бы веселить окружающих, если бы в проёме автоматической откатной двери не появилась зарёванная девушка с разбитой губой.

Поля, ворвалась как ураган, начала сбивчиво тараторить, однако опухший рот делал речь неразборчивой, и она быстро сорвалась в истерику, что сделало разговор окончательно невозможным. После нескольких попыток объясниться она услышала громогласное: «Там посидите», — увидела в отверстии прозрачного ограждения стойки регистратуры указующий перст.

Она ходила вдоль стены, но постоянно попадала под ноги врачей и мешала проезду каталок; один из медбратьев отправил её в сторону кушеток в зале ожидания, и Поля села на одну из них. Сестра в окне сказала, что сейчас информации по требуемому пациенту у неё нет, но как только что-то прояснится, она позовёт. Теперь единственное, что могла Полина, — это успокоиться и ждать. Но какое, к чёрту, спокойствие — она пыталась понять, откуда у Валеры пистолет. Может, это реквизит для съёмок?

На соседней кушетке сидела женщина небольшого роста. Она еле заметно покачивалась вперёд и назад, и чуть слышно подвывала, слёз в пересохших сливовидных глазах уже не было. Полина столкнулась с ней взглядом, и женщина запричитала:

— Да как же это, как же это, Коля, — эти монотонные причитания нагнетали нервозность, у Полины задрожали руки. — Как я тут без тебя?

— Женщина, что вы раньше времени его хороните, некаменный век, у нас хорошие врачи. Идите, воды выпейте, — успокаивала пожилая уборщица, мывшая пол. Но истерика только усиливалась, завывания стали такими громкими, что заглушили звук раций врачей «скорой помощи». Она напоминала похоронную плакальщицу, которых Полина видела в деревне, и Поле показалось, что она сама присутствует на похоронах.

— Да замолчите вы! — прокричала Полина, метнула в плакальщицу волчий взгляд, и слёзы брызнули из глаз; сжала челюсти, так что разбитые губы снова стали солёными от крови, встала и вышла на улицу.

Стоя под полукруглой колоннадой старого дома графа Шереметева, Поля глубоко вдохнула, подняла глаза, чтобы накатившие слёзы впитались обратно, увидела золотой крест на куполе больничной часовни, и направилась туда, ждать чуда больше было неоткуда.