Он стоял на гладких мраморных плитах пола посреди храма. Ступни, привыкшие к зыбкости песка, ощутили абсолютную твёрдую, неподвижную опору. Дарий даже на миг покачнулся, привыкая к этой неестественной стабильности. Опустил взгляд. Во все стороны простиралось бескрайнее поле белого мрамора, расчерченное голубыми прожилками, которые извивались, в разные стороны. Где-то тонкие, едва заметные, а местами широкие, заливающие камень синевой, от которой начинало щипать в глазах.

Дарий сделал неуверенный шаг. Подошва скользнула по гладкой поверхности, едва удержал равновесие. Пришлось учиться ходить заново, ставить ногу ровно, доверяя интуиции. Наклонился, провёл ладонью по холодной, гладкой плите. Почти зеркальная поверхность отразила лицо. Впервые ясно увидел себя. Морщины, трещины, седые волосы и глаза, полные удивления. Между плит, тонкими полосками металла, золотились швы. Дарий провёл пальцем по стыку, золото блеснуло в ответ. От пола вверх поднималась прохлада. Дарий впервые в жизни почувствовал холод.

Голубые прожилки казались текущей водой. Он знал, что это обман, но позволил себе в него поверить. Хотя бы здесь, в видении, пусть вода течёт под ногами. Глаза, привыкшие к жёлтому песку и серому камню, белому и багровому свечению, с трудом различали оттенки. Дарий никогда не видел таких светлых, голубых стен, создавалось впечатление, что по ним течёт река, застывшая в вечном покое.

На стенах присутствовали расписные изображения счастливых жителей Кальдара. Мужчины и женщины с округлыми лицами, в которых не было впалых щёк и вечной жажды в глазах. Кроны деревьев касались неба. Вода лилась из кувшинов прямо на землю, и никто не боялся проливать. Потолок уходил высоко вверх. Дарий задрал голову. Сводчатые арки смыкались в темноте, подобно рёбрам гигантского зверя, который решил защитить своих детей от небесного гнева. Вдохнул и понял, что этот воздух имеет вкус. В пустыне воздух просто жжёт, здесь же он был влажным, прохладным и терпким. Ветер из открытых окон принёс запахи, о которых говорили в преданиях, но которые никто уже не помнил. Голову закружил запах цветов, растущих в саду. Их аромат достигал храма, напоминал о том, что жизнь может быть совсем иной. Сквозь арочные окна доносился шелест листьев. За стеной стояли деревья. Дарий их не видел, но слышал шелест листьев. Кроны были полны жизни. Пели птицы, это были не хищные крики стервятников, а переливы, трели и щебет. Посреди этого великолепия Дарий почувствовал, как по щеке течёт что-то влажное. Провёл рукой и подумал, что это слеза? Нет, просто воздух был настолько влажным, что оседал на коже.

Белая Луна заливала своим холодным сиянием храм, в котором жили тени. В глубине зала, там, где тени сгущались в непроглядную черноту, возникло движение. Дарий подумал, что это игра света. Но неожиданно тень отделилась от стены. Стала плотнее. Обрела форму. Из мрака вышла женщина. Молодая. Сильная. С глазами, полными света, та, кого он никогда не знал, но помнил каждой каплей иссушенной крови. Его Мать. Она, в храме, которого больше нет, который сгорел триста циклов назад, стояла перед ним живая. Смотрела на него и улыбалась. Так, как может улыбаться только мать, впервые увидевшая своё дитя.

Дарий, забыв про дар, про пустыню, весь, без остатка рванулся к ней навстречу. Но мать отшатнулась, резко и испуганно подняла руку.

— Не смей! — голос ударил, как пощёчина. — Стой, где стоишь!

Дарий застыл, будто налетел на невидимую стену. В груди так остро кольнуло, что он чуть не потерял сознание.

— Почему? — Голос превратился в хрип. — Ты моя мать. Я тридцать циклов…

— Я знаю. — Она улыбнулась сквозь слёзы, уже катившиеся по щекам. — Каждый твой шаг. Каждый миг, которого у нас не было, я находилась рядом.

— Тогда почему отталкиваешь?

Мать молчала. Серебристый свет Белой Луны струился по её лицу, делал почти прозрачной, призрачной. Она смотрела на него, а в глазах была такая тоска, что у Дария в висках резкой болью запульсировала кровь.

— Ты не знаешь, чем платишь за видения, — сказала тихо. — Каждое мгновение здесь забирает циклы твоей жизни. Но если ты коснёшься меня… — она запнулась, подбирая слова. — Это изменит тебя. Каждый раз, когда будешь возвращаться сюда, ты начнёшь превращаться в камень. А вода станет для тебя ядом.

— Я не понимаю.

— Это сложно понять. — Мать шагнула ближе — и снова остановилась, заставив себя держать дистанцию. — Вода начнёт убивать тебя. Каждая капля, что коснётся твоих губ, будет отнимать жизнь быстрее, чем самая лютая жажда. Выпьешь и окаменеешь. Да не сразу. Медленно.

— Но я хочу обнять тебя. Один раз. За всю жизнь.

Мать закрыла глаза. По щеке текла настоящая, солёная слеза.

— Не надо, — прошептала. — Прошу тебя. Не надо.

Но Дарий не мог побороть желание. Голубые стены храма поплыли, вода под ногами забурлила. Мир видения сопротивлялся движению, но Дарий шёл. Чувствовал, как тяжелеют ноги, но не остановился. Протянул руку и коснулся её лица.

Кожа под пальцами была влажной, мягкой, такой не могла быть кожа ни одного живого существа в Кальдаре. Она пахла дождём, что шёл триста циклов назад. Тем, о котором слагали легенды, в который никто не верил. Мать всхлипнула но прижалась щекой к его ладони.

— Глупый мой, — прошептала. — Глупый, храбрый, любимый мой мальчик.

А потом отстранилась, взяла его за руку, которой он коснулся, и перевернула ладонью вверх. По коже от запястья к пальцам ползла тонкая, как трещина на камне серая прожилка. Там, где она проходила, кожа твердела, серела, переставала быть кожей. Прямо на глазах от основной линии отделились новые, тонкие ответвления. Поползли вверх, к локтю, опутывая руку серой паутиной.

— Вот цена, — сказала мать и её голос дрогнул. — Теперь вода для тебя смерть. Каждый глоток будет делать это, медленно, но неотвратимо.

Дарий смотрел на руку и чувствовал странное, пугающее спокойствие. В памяти почему-то вспомнилось, лицо со шрамом через губу.

«Слабак!» — детский крик резанул по ушам.

Дарий вздрогнул. Образ исчез так же быстро, как появился, но мать уже смотрела на него с тревогой.

— Тот, кто мучил тебя в детстве, скоро станет твоим врагом. Будет идти по следу, как тень. Берегись его.

— Я не боюсь его.

— Бойся не его. Бойся того, во что он верит. И ещё. Тот, кто дал тебе жизнь, когда ты лежал младенцем на песке, он снова найдёт тебя. Теперь твоя очередь спасти его.

— Я понял. А что будет, когда я вернусь сюда снова…

— Каждое новое видение будет забирать тебя у живых. Чем дольше ты здесь, чем глубже погружаешься в память, тем больше плоти оставляешь взамен. Однажды ты просто не вернёшься в живое тело. Останешься навсегда.

Дарий услышал в голосе отчаяние, которое пыталась скрыть материнское сердце.

— Я не хотела причинять вред, — прошептала она. — Я позвала тебя, потому что пришло время. Ты должен узнать правду. Я не знала, что ты сможешь коснуться.

— А я не жалею.

— Да. — Мать улыбнулась сквозь слёзы. — Потому что ты мой сын. Потому что в тебе течёт моя кровь. Потому что ты тридцать циклов искал то, чего не можешь найти и когда нашёл не остановился. Я горжусь тобой. И буду гордиться, даже если однажды ты превратишься в камень у меня на глазах.

На последних словах голос дрогнул.

— А теперь иди, — сказала. — Иди и найди её. Времени мало.

— Кого?

— Мирославу. — Мать посмотрела на сына. — Она твоя пара. Не для плоти. Просто вы одно целое. Найди для того, чтобы исправить то, что случилось триста циклов назад.

— Что именно?

— Ваша встреча либо спасёт этот мир, либо добьёт его окончательно. Даже я не знаю, чем кончится ваш путь. Знаю только, что без неё ты просто кусок гранита, который умеет думать. А без тебя она вода, которая течёт впустую.

— Кто она? Где она?

— Там. — Мать махнула рукой куда-то в сторону, за стены храма, за Белую Луну, за горизонт. — Я не знаю точно. Я только чувствую её, как чувствовала тебя все эти годы. Она Вэйма и она ищет и ждёт тебя. Иди.

Дарий смотрел на мать, впитывая каждую черту, каждую морщинку, каждую слезу на щеках и понимал, что видит её в последний раз.

— Я вернусь к тебе, когда всё кончится. Я вернусь к тебе мама.

Мать покачала головой. — Нет. Если ты вернёшься сюда живым, то больше не вернёшься в свой мир. Здесь нет места для живых. Только для памяти.

— Тогда я стану камнем. И останусь с тобой навсегда.

Она шагнула назад, в тень. Там, куда не доставал свет Белой Луны. — Прости меня за то, что не уберегла. За то, что не накормила. За то, что оставила одного в этом аду. И за то, что теперь… Не я тебе нужна, ищи Миру.

Договорила и исчезла. А Дарий остался стоять посреди тающего храма с серой прожилкой на руке и именем, которое жгло язык сильнее любой жажды.

«Мирослава».

Дария выбросило из видения. Короткий момент двойного заката закончился. Из-за горизонта выползал диск багрового солнца, заливая руины светом запёкшейся крови.

Дарий сидел на коленях среди камней. С мокрым лицом. Провёл ладонью по щеке и посмотрел на пальцы. Настоящая, солёная слеза. Он второй раз за всю жизнь плакал.

Закатал рукав. Рука от запястья до локтя была опутана серой каменной паутиной. Тонкие, ветвистые линии тянулись к плечу, к ключице, к сердцу.

— Мирослава. — Прошептал в пустоту. — Я найду тебя.

Он не вытирал слёз. Позволил им течь. Позволил себе эту роскошь — оплакать ту, кого никогда не знал, но кто всё это время был рядом.

Ветер шелестел песком. Сквозь тишину, и завывание ветра, почувствовал слабый, едва уловимый зов.

Где-то там, за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, билось другое сердце. То, что искало его так же, как он.

Дарий поднялся. Посмотрел в сторону, откуда шёл зов. — Я слышу тебя, — сказал. — Я иду.

***

А в это время за три сотни вёрст от руин ветер нёс запах крови, пота и горелой плоти. Становище Хищников. Короткий привал. Ран сидел на корточках у тела караванщика и вытирал лезвие о грязную тунику. Один точный удар в шею. Жертва даже пикнуть не успела.

— Слабак, — Ран сплюнул в песок вязкую слюну. — Даже не дрался.

Воины вокруг разбирали добычу, пересчитывали фляги. Кто-то, его же возраста, с редкой бородёнкой, покосился на Рана. — А помнишь Дария? Который ящерицу жалел. Его, циклов пятнадцать назад, ты тоже называл слабаком. Я слышал, что жив ещё. Отшельником стал.

Пальцы Рана, сжимавшие нож, побелели. Лезвие блеснуло в свете багрового солнца.

— Дарий отшельник?! — усмехнулся, и шрам через губу стал похож на вторую страшную, мёртвую улыбку. — Он жалостливый пёс. Такие не живут.

Где-то за шатрами закричал ребёнок. Ран даже не обернулся. — Но если жив… значит, не такой уж жалостливый. Значит, всё это время прикидывался слабаком, а сам копил силу.

Поднялся, сунул нож за пояс. Несколько долгих ударов сердца смотрел на восток, туда, где за горизонтом начиналась соляная пустыня.

— Отшельник, говоришь… — Сощурился. — В наших землях отшельники не выживают. Либо он не прост, либо за ним стоит древняя сила и знание.

Обернулся к воинам. — Вера учит, что истина бывает разная. Для кого-то спасение, для кого-то угроза. Если этот пёс нашёл что-то в пустыне, я должен знать, что именно. И забрать это.

Никто не смел возразить. В последние циклы Ран не терпел возражений.

— Найдите его. Узнайте, где он, куда смотрит, куда направляется. И тихо. Хитрый зверь слышит шаги за версту.

Ран снова посмотрел на восток. — Отшельники просто так не живут. У него что-то есть. И это что-то станет моим.

Развернулся и пошёл прочь. Ветер заметал следы. Но Ран верил, что главный след в пустыне. И он его найдёт.