Глава 2

Вэйма.

Когда вода впервые откликнулась на зов, во снах явился образ. Несмотря на то, что на Кальдаре нет ночей, любому телу необходим отдых. Дарий спал и видел сон.

Повсюду прозрачная, спокойная и прохладная вода. Такой прозрачной, спокойной, прохладной воды на Кальдаре не видели триста циклов. Она обнимала ступни, поднималась выше, ласкала прохладой щиколотки. Пахла влажной землёй. Он не знал этого запаха, но из крови, из древней памяти, что спала в нём, пришло ощущение узнавания. Хотелось глубоко, часто дышать и не просыпаться.

На противоположной стороне водной глади, куда не достать, стояла женщина.

Серебристая и текучая как вода, из которой будто и была соткана, на голове тяжёлыми жгутами венцом лежали косы, и в каждой пряди застыла влага — целые нити воды, жившие своей жизнью. Когда она поворачивала голову, косы смещались, и свет перетекал вместе с ними, оставляя на шее влажные тени.

Руки опущены в водную гладь. Пальцы едва касаются поверхности и вода не расступается, а принимает их, обнимает и держит. От прикосновения расходятся медленные, нежные круги. Волны направляются к Дарию, касаются ног, и от этого прикосновения по коже пробегает озноб и перехватывает дыхание.

Лица не разглядеть. Только тени на скулах, мягкая линия подбородка, блеск влаги на губах — возможно она только что слизнула каплю, а может, сама вода выступила из-под её кожи.

Взгляд из-под опущенных век смотрит в душу, туда, где тридцать циклов была пустота, а теперь зарождалось чувство, которому он не знал названия.

Она заметила это с первого взгляда.

Дарий хочет опустить глаза. Но не может. Хочет приблизиться хотя бы на шаг, чтобы коснуться её дыхания и не имеет возможности. Стоит и чувствует, как круги от её пальцев бьются в такт его сердцу. А всё, что было до этого мига, превращается в прах, который сдувает ветром.

Она зовёт. И ради неё он обойдёт всю пустыню. И обязательно её найдёт.

***

На другом конце Кальдара.

В центре соляной пустыни, куда даже птицы боялись залетать, стоял город, которого нет. Точнее, он был. Но в современном Кальдаре о нём никто не знал.

Триста циклов назад этот город стоял на острове посреди огромного солёного озера. Вода плескалась у стен, и по ночам в ней отражалась Белая Луна.

В самом сердце города, на главной площади, из расщелины в камне бил родник — прозрачный, холодный, живой. Вода стекала в каменные чаши, наполняла желоба, поила сады, которые росли посреди этой выжженной пустыни. Деревья тянулись к небу, птицы пели в ветвях. Вэймы своей силой удерживали источник, наполненный до краёв, рассчитывая на поколения вперёд.

Потом случилась катастрофа. Озеро испарилось почти мгновенно — за несколько оборотов. Город оказался отрезанным от остального мира мёртвой соляной пустыней. Про него забыли. Ни один караван не решался сунуться в эту белую бездну. Ни один охотник не возвращался оттуда живым.

Вэймы исчезли. Источник продолжал бить, но запас медленно, но верно убывал. Воды оставалось всё меньше. Её берегли циклы, ждали чуда, которое могло и не случиться. А за стенами города были только соль, смерть и тишина.

И тогда в простой семье ксеров родилась девочка. Её назвали Мирославой.

По обычаю, новорождённую омыли водой из источника на главной площади. И в тот миг, когда капли коснулись кожи младенца, источник ожил. Сначала едва слышно булькнул в глубине. А потом вода, которая уже несколько циклов не поднималась выше пальца от дна чаши, вдруг — не мощно, как в старые времена, а тонкой струйкой — хлынула через край.

Свершилось чудо.

В отличие от Дария, в Мирославе сила Вэйм проснулась с рождения. Она слышала воду, могла говорить с источником, поддерживать его жизнь.

Но Мира не обладала силой древних Вэйм — тех, кто наполнял источник до краёв и заставлял воду бить фонтанами. Мира не умела так. Её дар был иным: она могла только удерживать.

Она не могла приумножить то, что осталось. Всю свою жизнь она стояла на страже. Каждое утро приходила к источнику, опускала руки в холодную воду и слушала. Иногда источник отвечал её едва тёплым течением. Иногда молчал, и тогда Мира отдавала ему частицу себя.

При ней источник застыл в том состоянии, в котором оказался в момент её рождения.

Мира была привязана к этому месту. Если она уйдёт, то и источник умрёт в тот же оборот. Город превратится в ещё один скелет среди барханов, а сады в прах, который развеет ветер.

Каждый день она стояла на самой высокой башне и смотрела на запад. Там, за горизонтом, был тот, кто однажды придёт. Она не знала его имени. Не знала, как он выглядит. Но знала, что он идёт.

И в тот самый миг, когда Дарий впервые коснулся воды своим даром, Мира улыбнулась.

— Ты проснулся. Я чувствую тебя. Приди скорее.

Глава 3

В храме.

Раз в шесть полных циклов на Кальдаре наступал момент, который не укладывался ни в одну из легенд. Оба солнца скрывались за горизонтом, и мир проваливался в темноту. Ни отблеска на песке, ни отсвета на скалах. Только ветер, который гнал пыль, и тишина, которая давила на уши. Ксеры в этот час задерживают дыхание. Ждут. Считают удары собственного сердца, боясь, что тьма услышит. Прячутся в ущельях, зажимают рты детям, лишь бы тьма не учуяла их страха. Для Дария же это было время силы. В этой тьме он видел лучше, чем при солнце. Чувствовал острее. Дышал глубже. Это его стихия, каждый раз он ждал ее.

Наступал именно такой момент. Он сидел в руинах храма, где когда-то служили жрецы Вэймов или Сухи — кто теперь разберёт?

Сгустившаяся тьма обняла, словно мягкая ткань, смоченная в воде. Пахло пылью и прогорклым пеплом. Этот запах въелся в руины так же глубоко, как в его собственную кожу. Дар Сухи просыпался в полную силу. Граница между ним и миром начала стираться. Дыхание замедлилось. Грудь практически не вздымалась, воздух входил тонкой струйкой, ровно столько, чтобы не умереть. Сердце билось реже и экономнее. Так учила пустыня. Так подсказывала кровь предков. Свист ветра начал таять. Угасал, проваливался куда-то вдаль, пока не исчез совсем. Шелест песка растворился в тишине. Последние крупицы скатились по камню и остановились. Мир снаружи перестал существовать.

***

Вода лизала камни. Падала с уступов, кипела на перекатах, поила тех, чьи имена давно стёрты. Дарий слышал её плеск, журчание, глухой грохот падающих струй. Чувствовал холодный, пресный вкус, от которого перехватывает горло. А потом сквозь шум воды услышал женский голос.

— Ты слышишь меня?

В груди перехватило дыхание.

— Кто ты? — прошептал Дарий в пустоту.

Далеко, за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, дрогнуло другое сердце.

***

Дарий плотью от плоти, кровь от крови клана, что звали себя «Силы», а остальные звали «Хищники».

Увидел свою молодую и сильную мать, которая стояла среди серых скал, дышала влажным воздухом и смотрела на горизонт. Она не была из клана, она оказалась пленницей.

А потом сдавленный, полный боли и ужаса всхлип, вслед за ним грубые, гортанные голоса с интонациями, которые Дарий знал с рождения. Интонации Хищников.

— Тащи её сюда, чего встал?! За ноги тащи, за ноги! Целее будет, если башкой не стукнется. — Да она лёгкая, как ящерица высохшая! Гляди, какая тощая. Рожать-то сможет? Грубый смех. — А куда денется? Все они одинаковые.

Крики. Кровь. Её, связанную, волокут по песку. Тень. Высокий мужчина, вождь клана, навис над ней, лежащей на песке. Дарий не видел лица, но чувствовал, что это его мать, которую взяли силой. А потом её молчание и покорность, потому что внутри рос он.

Родился и не познал молока материнской груди. Ослабевшую от родов, почти сразу увели в пустыню. Едва произведя Дария на свет, она стала бесполезной. Молока нет. Потерявшая много крови, почти при смерти. Лишний рот клан кормить не собирался. Двое воинов подхватили под руки, даже не дав обтереть кровь, что текла по ногам, капала на песок, оставляя тёмные пятна. Она обернулась только один раз. Посмотрела на маленький дышащий свёрток, оставленный на песке. В глазах не было слёз. Они высыхали раньше, чем успевали появиться. Шаги воинов удаляясь заскрипели по песку. Её перебросили через бархан, тело глухо ударилось о песок с другой стороны. Младенец не слышал этого, но Дарий всегда знал, как это звучит. Через несколько часов ветер заметёт её кости. Никто по ней не плакал. Никто по ней не плачет до сих пор. Потому что слёзы — роскошь, которую никто не может себе позволить.

Ещё мокрый младенец лежал на грубой ткани и в первый и последний раз за всю жизнь плакал. Тонкий, пронзительный крик резал слух закалённым в сражениях воинам.

— Заткни щенка, — бросил кто-то из Хищников. — Воду тратит. Подошёл старший, взял на руки. Посмотрел в ещё мокрое, красное лицо.

— Не плачь. — Голос воина звучал ровно, без жестокости, но и без жалости. — Слёзы это вода. А воду надо беречь. Вода это жизнь, а её здесь не бросают в песок. Её отнимают.

Достал нож и полоснул по своему запястью, тёмная, густая, солоноватая кровь, пахнущая железом, полилась прямо в пересохший рот новорождённого. Младенец инстинктивно и жадно глотал, цепляясь за жизнь маленькими розовыми дёснами. Так с рождения учили впитывать первый закон Хищников пустыни:

«Всё, что тебе нужно, ты должен взять сам. Даже если ты ещё не умеешь держать нож».

В первые обороты жизни стало ясно. Его кровь не совсем та, что текла в жилах остальных. Родился хилым, раньше срока, от умирающей матери, но выжил. Крепкий, цепкий, словно пустыня сама решила:

«Этому нужно жить».

***

Неизвестно, сколько прошло времени. Мгновение? Час? В видении времени не существовало, только вода и камни. Видение схлынуло. Перед ним снова песок и камни.

Дарий неподвижно сидел, переваривая увиденное. Понял, откуда дар. Кровь матери оказалась сильнее любой памяти. Сильнее смерти, сильнее забвения, сильнее законов Хищников.

— Наследственные знания — дело тёмное, — сказал когда-то старый шаман Хищников. Дарий вспомнил его, скрюченного, высохшего. Тот сидел в тени полуразрушенной стены, улыбался беззубым ртом и ковырялся остриём ножа в редких, жёлтых зубах. Глаза, выцветшие до белизны, смотрели сквозь Дария, куда-то вглубь веков. — Думаешь, ты просто плоть от плоти? Кровь от крови? — прошамкал шаман. — Глупый. В детях просыпается то, что спало в родителях сотни циклов. Иногда даже тысячи. Спящая кровь она как вода под песком. Ждёт, когда кто-то прокопает. Только мало кто копает. Легче жить, как все. — Сплюнул песок и усмехнулся

Тогда подумал, что бредит старик. А теперь Дарий понял, что тот говорил правду. Оказалось, достался не дар, а глубинное наследство. Он стал единственным, в ком по-настоящему проснулась древняя кровь Сухи. Заговорила, повела, заставила видеть то, чего не видят другие.

Но времени мало, скоро закончится этот редкий момент без солнца. Дарий снова сосредоточился и провалился в мир памяти Кальдара.

***

Ветер смолк. Песок перестал скрипеть. Исчез жар, что тридцать циклов обжигал кожу, не давая о себе забыть ни на миг. Обволокло прохладой. Совсем рядом текла река. Дарий слышал её шум. Переливчатый говор воды, подобный музыке. Прозрачная и холодная.

Единственный на Кальдаре Хранитель Сухи чувствовал этот шум каждой клеткой иссушенного тела. Грохот воды, падающей с высоты, плеск, журчание, особый звук, когда поток разбивается о камни. Видение было ярким. Дарий на миг забыл, где находится. Казалось, что стоит по колено в воде, чувствует холод на коже, вдыхает влажный воздух, которого не было в пустыне триста полных циклов.