– Здесь несколько адресов. Первым делом обратись к барону Цмескалю. Он странный, но отличный друг и очень прост. Вы с ним немного похожи. С него такой барон, как с меня святая Катарина. Еще несколько адресов, а ван Свитена и его дом ты знаешь. С архиеписко-

пом я поговорю, но сейчас ему не до тебя. Весь двор уже «на чемоданах». С завтрашнего дня двор переезжает, а к концу недели никого уже не будет.

– Ты тоже?

– И я. Я всего лишь чиновник, а с князьями и графами у французов разговор краток.

Первого ноября Людвиг с утра шел по пустынным улицам холодного Бонна. Богатые кареты, знакомые лица, простые пролетки и длинные почтовые экипажи тянулись вдоль узких улиц. Дул уже настоящий зимний ветер, дым горящих бумаг, (жгли то, что не могли вывезти)

стайки сухих жестких листьев в углах домов, плач, крики кучеров-все мешалось в какую-то мелодию. Но это мелодия скорби и тоски и совсем не радует Людвига. Не о таких звуках он мечтал. Все не так. В саквояже все необходимое на первое время, альбом с пожеланиями счастья и успеха. Строки, записанные Лорхен особо дороги. Как и стихи Гете он уже заучил их наизусть: «Пусть дружба и добро растут, как сень, покуда не погаснет солнце жизни».

– Шиллер? -спросил Людвиг.

– Гердер.

Напоследок Элеонора тоже сказала несколько слов.

– Это Вена, Людвиг. Ты уже был там. Терпение и смирение. Знаю, что слово это тебе не нравиться, но уже через год венской жизни ты меня поймешь. Там не всегда говорят то, что думают-ты и это поймешь. Я поговорю с архиепископом, он неплохой малый, между нами

говоря. Год оплаты я тебе гарантирую… если конечно… Живем, как на вулкане.

Людвиг соглашается. Выбив трубку, прячет ее в карман камзола.

– Мой тебе совет, Людвиг-постарайся не возвращаться.

Более неподходящего дня для поездки и не придумать. Сырая погода, туман и в полдень уже сумрак. Вдоль узких улочек ветер гонит мусор, обрывки газет и афиш. Кареты с пышными гербами, простые пролетки и открытые экипажи, обычные сельские телеги вереницей тянутся вдоль узких улочек. Окна и двери наглухо закрыты и редкий прохожий торопится укрыться за дверями. То ли гром, то ли разрывы ядер… Черт его разберет в это время.

Провожать вышел лишь брат Каспар. Больше молчал. Шли молча. Каспар нес небольшой саквояж, у Людвига в руке дорожный чемоданчик с рукописями и мелочами.

– Когда напишешь?

Людвиг размышлял о своем. Ответил просто:

– Сам не знаю. Осмотрюсь, а там…

На постоялом дворе еще присели на дорогу.

– Остаются Зимроки, Ромберги, Рисы. Если уж так худо будет обратись к Рисам. Постарайся выучить хоть Иоганна. Я и Брейнингам напишу, а уж из них кто-нибудь свяжется с тобой.

– Боюсь, что вся наша капелла скоро рванет с князьями за Рейн.

– Все может быть. Я и сам не знаю, доеду ли сегодня хоть куда-нибудь.

Рожок кучера как приглашение пройти к почтовому экипажу. Братья обнялись. Короткий посвист кучера, щелчок кнута: большая почтовая карета медленно сворачивает из двора на проселочную дорогу. Маленькие домики, сельские лачуги и дымок с запахом картофеля и овощей, колодец и крест у самой дороги. Шпиль церкви, запоздалый звон в утреннем тумане глух и нуден. Еще немного и лента Рейна исчезает за склоном. Незнакомый сосед по карете дремлет. Вероятно еще один из тех молодых эмигрантов, решивших в это смутное время унести ноги и душу подальше.

Не интересно…

.

9

Людвиг уже знал по опыту, что жизнь в Вене не дешева, но на этот раз все было по другому,

все изменилось и не в лучшую сторону. Трудно сказать определенно: может военные дрязги с Францией, может новый император Франц и неразбериха в организации и суматоха чиновников, но сами венцы на взгляд Людвига как бы «посерели». Пратер и бульвары, фонтаны, дворцы с их великолепием, театры и бульвары -все то же, что и пять лет назад, но в воздухе разлито беспокойство и нервозность, подозрительный шепоток в кафе,

взгляды венцев пугливы и осторожны. За смехом печаль. В самые первые дни поселиться пришлось в жуткой дыре на окраине. Такие каморки обычно снимают на ночь искатели дешевой любви, жулики разных мастей, а то и похуже. Хозяйка сгребла жменю мелочи в ладонь, отдала ключ и молча удалилась. Чем дешевле номер тем молчаливей хозяин. С свечой в руках Людвиг обвел взглядом комнату. Стол, два стула, кровать с сомнительным запахом и такой же сомнительной соломой внутри, рукомойный прибор. Окно не открывается, в это время года хозяева забивают его намертво, но в этом нет двойных рам. Стекла мутны и засижены мухами. За окном двор и одинокое дерево.

– Да, -сам себе сказал Людвиг и постарался разжечь камин. Напрасно. Что-то долго гудело,

потом упало, потом кратко свистнуло и повалил дым. Людвиг открыл дверь в коридор. С первого этажа донеслась брань и крики, звон разбитой посуды. Людвиг проветрил комнату,

вышел во двор, постояв несколько минут. Холодный осенний ветер продувал почти летнее платье. Людвигу захотелось закурить. Пойти в лавку за табаком? И поздно и дорого. Все,

спать!.Завтра он начнет искать настоящее приличное жилье с фортепиано и делать визиты.

Уже с утра он первым делом нашел адрес барона Цмескаля- Домановица. Против ожидания, ни лакея у двери ни слуги не наблюдалось. На стук дверь открыл сам барон.

Небольшого роста, почти вровень с Людвигом, пухлые румяные щеки и узкие веселые глазки, широкий открытый лоб,.а над ним короткие пепельно темные вьющиеся волосы. Ма —

ленькая пухлая ручка с большим и, вероятно, дешевым перстнем, вцепилась в ладонь Людвига, Сразу, без предисловий, поприветствовал:

– Бетховен?!Людвиг! Да?

Людвиг кивнул.

– Вальдштей несколько раз описал тебя. Заходи. Давай запросто, без «фон».

Уже через пол часа Людвиг узнал все сплетни аристократической Вены, пикантные подробно-сти разводов, любовники-любовницы и конечно адреса и дни приемов меценатов.

– Завтракал? Я-нет. Пошли. В Пратере кафе дороги, в центре тоже, но есть парочка кабачков в которых дают в кредит. Новичкам не дают, но ты со мной. А со мной не пропадешь.

Теперь только Людвиг понял, почему Вальдштейн называет Цмескаля не «барон», а «барончик». Именно «барончик», как нельзя лучше подходит к этому веселому, вертлявому. пухленькому человечку. Он из тех, кто знает всю Вену и вся Вена знает его. Глянув на адресную книжицу с первой же фамилией, Цмескаль присвистнул.

– Начинаешь с самого главного? Хорошо. Правильно.

Вместе с новым другом и с его помощью он быстро нашел Альзерштрассе 45.

– Зайдешь?

– Сегодня надо найти приличное жилье хоть на месяц. И фортепиано… желательно получше и подешевле.

– Да не вопрос.

Уже через два часа Цмескаль отвел его к дому печатника Штрауса, быстро договорился о цене, а к вечеру во дворе грохотала телега груженая фортепиано. Комната просторная,

приличная семья обед и ужин в счет аренды. Слуга прилагается. Этот Цмескаль просто находка.

На следующий день к десяти утра Людвиг уже стоял около двери князя Лихновского. Швейцар долго сверху вниз взирал на юношу: что ни говори, а бывают шляются тут всякие… После того, как Людвиг подробно объяснил цель прихода и показал рекомендательное письмо, швейцар сжалился. Сначала зашел он. Жестом приказал ждать. Людвиг задрал голову. Таких апартаментов он не видел и в дворце архиепископа, прекрасная лепнина на потолке, роспись с богинями, амурчиками и пастушками-все поражало размером и блеском. Мраморная лестница, ведущая на второй этаж бела и массивна, огромные канделябры по обеим сторонам и в центре холла, на потолке хрусталь и позолота. Минут десять длилось ожидание. Потом откуда-то сверху раздался громовой голос:

– Кто в такую рань?! (было больше десяти)

Послышались шлепающие шаги. С такой отличной акустикой все прекрасно слышно. В эту

самую секунду сверху, подобно греческому богу, спускался князь Лихновский. Сзади пришлепывал не в ногу, торопился слуга. Огромная горообразная фигура князя на ходу

чихала, сморкалась, что-то бубнила под нос сама себе. Он был в красивом домашнем халате, тапочках на босу ногу и колпаке-вероятно его оторвали ото сна и он был зол. Людвиг

низко поклонился, застыл в поклоне.

– Кого еще в такую рань? -уже тихо сказал князь.

– Людвиг ван Бетховен из Бонна от Вальдштейна, -сразу произнес Людвиг, стараясь не делать паузы между словами.

– Ааа… Мальчишка еще в Бонне или сбежал?

– Когда я уезжал, он собирался за границу.

– За границу это громко сказано. Да и какая сейчас «заграница».

Исподтишка Людвиг наблюдал за князем. Пока оба шли по длинному коридору мимо статуй

богов, атлетов и богинь с белоснежным бюстом, по роскошным коврам, вдоль гобеленов,

каких Людвиг никогда еще не видел, он старался сложить хоть какое-то мнение о новом знакомом. Фигура, голос движения-все говорило о том, что новый знакомый знает себе цену,

любит все броское, яркое, громкое и дорогое. Такая внешность не создана для скромной жизни. Он все должен делать основательно, крепко, надежно. Положение обязывает.

– А что ваш Архиепископ? Тоже в бегах.

– Да, еще раньше меня уехал.

– Убежал, значит.

Пока шли по длинным коридорам вдоль дверей, около которых на маленьких табуреточках сидели слуги, Людвиг твердо решил заручиться поддержкой этого князя. Ему импонировала решительность и прямота разговора. С этим человеком будет толк. Проходя мимо одной из дверей он, не задерживаясь, стукнул в нее, позвал громко, призывно:

– Кристина!

Свернув за угол, раскрыл перед Людвигом дверь, пропуская гостя вперед. Это была библиотека. Жестом указал на широкий и длинный пуф. Людвиг сел. Еще какое-то время князь дочитывал письмо. Закончив, сложил листок и сделал из него закладку в книге.

– Что там наш Гайдн. В Лондоне?

– Думаю, да. К тому же, если бы он был здесь, все бы уже знали.

– Нет думаю. Он мог сразу поехать к себе в Ейзенштадт, к Эстергази. Ну, да бог с ним. Мы принимаем по пятницам, концерты, вечера, все прочее. Я не большой охотник до этих

собраний, это больше по части Кристины.

Словно чувствуя, что говорят о ней, в комнату вошла молодая женщина. Высокая и стройная, с копной черных вьющихся волос с гребнем в руке, и домашнем халате. Ее, видимо, тоже

разбудил трубный голос мужа.

– Можно потише, Карл. Лошади на улице шарахаются.

– Ты видела этих лошадей? Это Людвиг ван Бетховен из Бонна. О нем говорил Гайдн.

– Кому? Ой, извините, я еще не проснулась.

Князь подал сложенный лист письма. Одной рукой расчесывая волосы, другой держала письмо.

– Ладно, поболтаете у себя, а я уж если встал-займусь корреспонденцией.

– Да, верно, идемте на мою половину. Чай будете?

Людвиг не стал отказываться. Кристина прошла с Людвигом в свою комнату. На минуту вышла. Возвратилась в другом платье. Вслед за ней служанка внесла поднос с чаем.

Поклонилась.

– Вы любите чай, Людвиг?

Людвиг осень редко пробовал такой напиток. Два-три раза у Брейнингов, один раз на дне

рождения Вальдштейна и, кажется, все.

Кристина улыбнулась.

– В ваших краях предпочитают вино, правда?

– Да, есть не плохие сорта, но по будням больше кофе. Оно дешевле.

– Да, верно. Вы извините моего Карла, он не со зла. Узнав его поближе вы подружитесь, а его

голос… привыкните.

– Я разбудил вас, простите, княгиня.

– Не в этом дело. Здесь Вена, Людвиг, и определенный распорядок дня не обязателен. Вы к этому тоже привыкнете. У нас есть определенные дни приемов, определенные дни концертов,

впрочем, как и у многих из нашего круга. Не стоит слишком придавать этому значения.

Наблюдая за реакцией Людвига, Кристина догадалась, что Людвигу возможно не очень приятно слышать слова «наш круг», дни приема» и им подобные. Желая сменить тему, она

спросила:

– А правда, что вы хотели обучаться у Моцарта?

– Да, княгиня, но… увы…

– Мы все скорбим. Нелепая смерть.

– Странная.

– Как так могло случиться? Ему же не было и тридцати пяти, кажется?

Кристина согласно кивнула. Минуту молчала.

– Здесь, в Вене, не все так просто. Много любопытных и много подозрительных. Сплетни здесь

обычное дело, но лучше не задавать вопросов, на которые нет вопросов, вы это тоже поймете.

Сделав вдох облегчения, продолжила уже весело:

– Но наш «папа» не хуже! Он приедет из Лондона и обязательно примется за вас. Есть еще и Сальери, и Альтбрехтсбергер. Много учителей не бывает?

– Да, мне надо много учится. Я это и сам чувствую.

– А кто вас представил Моцарту?

– Ван Свитен.

Кристина согласно кивнула.

– Нам тоже приходилось играть у архиепископа с семи вечера и до утра. Утром выходишь на воздух-голова гудит, ноги дрожат, все, как во сне, а днем снова репетиция. Я привык.

– Хочу вас предостеречь: недели не проходит, как в Вену прибывает новая»знаменитость». Она

неплохо бренчит на фортепиано или пиликает на скрипке или выводит рулады, от которых

у многих вянут уши,.но должность обязывает. Вам, ван Бетховен, придется столкнуться с

некоторыми из них. Терпения вам.

Можно спросить?

– Конечно.

– Как являться к вам?

– Ничего сложного. По пятницам, как сказал муж, у нас музыкальные вечера. Одевайтесь скромно, прилично и опрятно. Излишний блеск не приветствуется-вы и это поймете. У на

на ближайший вечер Карл пригласил кого-то, прихватите несколько своих вещиц не слишком длинных и не слишком мудреных. Мы, венцы, не любим долго грустить.

Кристина встала. Очаровательной, чуть виноватой улыбкой намекнула, что визит закончен.

Людвиг поклонился.

– Нужно проститься с князем?

– Нет, я передам ваше уважение.

Дома Людвиг отобрал несколько простых вещиц для фортепиано. В случае вариаций или

соревнований у него имелись несколько неплохих идей. В пятницу к девяти вечера он снова был у дома князя. По количеству карет, экипажей, по беготне слуг он догадался, что вечер

будет пышным и только избранные приглашены и он, Людвиг, в их числе. Было холодно,

середина ноября и посетители спешили укрыться за огромными распахнутыми дверьми. Уже знакомый Людвигу швейцар отвешивал поклоны, рукой провожая посетителей. Он точно замерзал на продуваемой холодным ветром улице. Замерзал, но держался. Людвиг отвесил ему скромный поклон и вошел. Уже знакомый вестибюль был жарко натоплен, Обилие свечей и ламп грело воздух и освещало обилие мехов и драгоценностей на оголенных плечах дам,

веера сдували пудру с париков мужчин, их спутницы гордо выставляли напоказ голые плечи и глубокие декольте, обрамленные ожерельями с кулонами и грузные серьги с бриллиантами.

Все напоказ. Сейчас Людвиг уже мог сравнивать и анализировать. Боннское высшее общество, к которому, казалось, Людвиг привык с юности теперь казалось ему плохим дешевым спектаклем. Людвиг продолжал подниматься по широкой лестнице вместе со всеми

в зал. В зале он еще не был, но понимал, что все направляются именно туда. Он не ошибся.

Огромный зал был натоплен и уже полон. На эстраде уже стояло фортепиано и около него насколько музыкантов настраивали инструменты. Четверо. Вероятно, квартет, а может квинтет, если с фортепиано. Взглядом Людвиг сразу отыскал горообразную фигуру князя, рядом знакомый толстяк-барон ван Свитен. Оба громко смеялись. У окна, ближе к большому камину он увидел Кристину Лихновскую с несколькими дамами. Людвиг решил подойти к ван Свитену. Барон смерил взглядом Людвига.

– Приехал все-таки, -басом произнес он и похлопал его по плечу.-Это хорошо.

– Сегодня он попотеет, -пообещал Лихновский.

Гул в зале нарастал, многочисленные гости рассаживались по местам и Кристина призывно помахала рукой Людвигу в свою сторону.

– Иди, мама зовет, -с улыбкой произнес Карл Лихновский.

Пока Людвиг пробирался сквозь толпу сзади кто-то резко сжал его локоть. Людвиг обернулся, это был Цмескаль.

– И ты тут? -спросил Людвиг.

Как-то незаметно они оба легко перешли на «ты». С простоватым и добродушным барончиком и не могло быть иначе.

– Сегодня первый бой, -сказал он и кивнул в сторону большого окна. Там, опершись о подоконник, в окружении десятка дам стоял молодой высокий брюнет в темном костюме свяшеника, шея его, обмотанная пышным белоснежным галстуком с трудом поворачивалась в стороны и потому он вынужден был держать подбородок высоко поднятым, Тонкие черты лица, ясный взгляд и уверенные движения рук, которыми он энергично жестикулировал,

выдавали в нем не новичка в салонных состязаниях, по свободному смеху и болтовне было ясно, что молодой человек дерзок и уверен в себе. Компания издали заметила Людвига и одна из девушек, прикрыв рот веером, что-то шепнула молодому человеку. В мгновение вся компания разразилась смехом.

– Они смеются надо мной? -спросил Людвиг и сжал кулаки. Краска прихлынула к его щекам.

– Нет, для этого у таких кукол слишком мало мозгов, а вот у этого мальчишки… Это Гелинек-

здешняя музыкальная знаменитость. Тебе с ним придется сразиться. Играет действительно божественно. Многим нравиться, особенно дамам. Стиль игры- дамский, легкий. изящный,

но не лишен достоинств. Впрочем, он играет первым, сам увидишь.

Раздался колокольчик, все рассаживались по местам. Сановный лакей, опираясь на трость взошел на эстраду.

– Мы начинаем, господа.

Низкий поклон и медленный уход. Вслед за ним поднялся Карл Лихновский, откашлявшись, начал:-В этот дождливый холодный вечер так приятно насладиться звуками божественных мелодий. Ибо музыка…

– Да начинай ты, Бога ради, -с места пробасил ван Свитен.

В зале сдержанный смех. Сам Лихновский улыбнулся, продолжил:

– Сегодня у нас два гостя. Одного вы прекрасно знаете-наш прекрасный Орфей, наш Гелинек.

Гелинек встал, одарил зал сдержанной улыбкой. Аплодисменты.

– И гость из Бонна, ученик Гайдна-Людвиг ван Бетховен.

Аплодисменты глуше, говорок громче с задних рядов. Цмескаль шепнул на ухо Людвигу:

– Внимательно следи за техникой, много интересного.

Галинек легко взбежал на сцену и с легким поклоном сел за фортепиано. Все ожидали, что он начнет с Баха, но аббат начал с вариаций на тему Моцарта: что-то из «Свадьбы..«вперемешку с «Дон-Жуаном», затем следовала соната собственного сочинения и наконец несколько вариаций на баховскую тему. Краем глаза Людвиг еще успевал наблюдать за реакцией зала. Зал безмолствовал. Дамы забыли обмахивать плечи, их кавалеры сдержанно потирали трости,

слегка склонив головы вперед, как будто пытаясь лучше расслышать звуки. Надо отдать должное музыканту. Гелинек играл божественно, техника безупречна, стиль «дамский»,

легкий: словно каждая жемчужина падая на мраморный пол издает отдельный звук. Да,

такое достойно похвалы. Кристина была права-если и все венские музыканты таковы, то

Людвигу придется попотеть. Закончил Гелинек изящной фугой в стиле старика Баха. Зал

бурно аплодировал. Сам ван Свитен хлопал стоя.

– С Богом, -шепнул Цмескаль.