– К радости или свободе? -так же лукаво спрашивает Людвиг.

– Не стоит слишком задерживаться на таких стихах. Драмы этого Шиллера куда лучше,

Все просто соглашаются с матерью. Старший Стефан пробует возразить.

– Если бы ты, мама, слышала, что говорит на лекциях наш Шнайдер!

– И что же он говорит?

Это ловушка, сейчас мать узнает, чем живут ее дети. Но дети не подозревают, наивно начинает рассказывать Стефан:

– Лессинг и Гердер уже в прошлом, сейчас Гете и Шиллер, Спиноза и Декарт устарели, а в моде тихий отшельник из Кенигсберга. Долго объяснять, но он обязательно расскажет матери о

странном философе. И, главное, есть Руссо! Вот кого чтут сейчас в Париже и теперь мысль и свободу не сдержать.

– Ну а главный реакционер-я, -произносит с иронией Елена Брейнинг.

Людвиг увлеченно слушает, Ему нравятся такие сражения.

– Боюсь, у меня другие сведения. Не все так просто в вашем любимом Париже

Я получаю письма и с Берлина и с Вены и информации у меня побольше.

– Мама… -прерывает ее Лорхен, но мать внезапно становится суровой. Это она прерывает дочь.

Мягко, но настойчиво.

– Я не думаю, что рубать людям головы предлагал ваш Руссо, Вольтер и Гельвеций вкупе с вашим Дидро…

Дети восторженно слушают мать.

– Вот видите, и такая старуха, как я что-то еще читаю.

Дети не сразу ловят иронию в словах госпожи Брейнинг. Постепенно облик госпожи Брейнинг смягчается.

– Как с твоей учебой, Людвиг?

После поездки по Рейну еще ни разу не был в университете. Нет времени.

– Это плохо, очень плохо. Но я понимаю

– Сейчас немного полегче с деньгами, архиепископ разделил сумму содержания на отца-я отдаю ему четверть каждую четверть года, но потом почти все забираю. Я упросил через Вальдштейна, чтобы отца не высылали из города. Теперь он спивается втихую.

– Вегелер написал мне, что хочет преподавать медицину у нас в Бонне. Он следующим летом

прибыть к нам… если все будет спокойно.

– Да, мама, мне он тоже писал, -ответила Лорхен и покраснела. Людвиг вздохнул.

Мать и дочь сделали вид, что не заметили этого вздоха. Мать снова перевела разговор на другое.

– У тебя сейчас должен быть урок у Вестфалей?

– А я уже был, -сразу солгал Людвиг с прямым взглядом.

– Людвиг…

– Завтра. Завтра я дам урок не час, а два.

Людвигу не хочется признаваться, что с недавнего времени жизнь в Бонне ему противна и ненавистна. Все больше обыватели напоминают стоячее мутное болото с лягушками в стиле басен Лессинга.

– Ох, и не люблю, когда на тебя находит твоя обычная дурь, -укоризненно говорит госпожа Брейнинг но тут же снова меняет тему, -Ты Шекспира уже прочел?

– «Бурю» -да.

– Я просто не хочу, чтобы вы считали, что бить окна, жечь дома и горланить на перекрестках и площадях вот это и есть революция.

– А что горлопанить? -интересуется Ленц.

– Не дай Бог тебе слышать, что. И Шекспир здесь не виноват.

– А Гете? -все не унимался Ленц.

– И он со своими «страданиями».

– Это Вертера, -огрызнулся Ленц.

– Брысь! -не выдержала мать.

Вся молодежь убежала из-за стола. Стефан вызвался проводить Людвига несколько кварталов.

– Лорхен переписывается с Францем? -напрямик спросил Людвиг.

Стефан поморщился. Помолчал. Тихо неуверенно сказал:

– Мать считает его достойной партией. Надежно, серьезно, стабильно. Особенно в наше тревожное время.

Людвиг молчал.

– Мать действительно знает побольше нашего, она получает письма с Офена- там наш родственник в каких-то «верхах». Он и снабжает ее новой информацией.

– Не в этом дело. Бесит, когда знаешь много, а сменить ничего не можешь. Бесит своя же необразованность, неученость. В таких салонах, как ваш-особенно.

– Так вот кто у нас главный революционер, -произнес Стефан и дружески обнял Людвига за плечи.

– Стоп!

Людвиг остановился на одном из переулков, прямо напротив лавки старьевщика.

– Что? -спросил Стефан и на всякий случай огляделся.

Старьевщик как раз прикрывал витрину, наступал вечер и покупателей в это время мало.

– Я домой, -сказал Людвиг и резко развернулся от Стефана. Быстро зашагал вдоль переулка, низко нагнув голову.

Ударом ноги растворил дверь, испуганный брат Иоганн вскочил из-за стола.

– Где отец?!

– Каспар у друга, а отец…

Брат кивком указал на кухню. Людвиг ворвался в кухню. Между очагом и мешком с картофелем лежал пьяный отец. Что-то бубнил себе под нос. Людвиг двумя руками ухватил отца за плечи и прислонил его к стене. Иоганн открыл глаза.

– А… Лю..д…

– Что ты сделал?!!Где вещи мамы?!

Людвиг замахнулся на отца.

– Не тронь его, Людвиг!

Брат тоже тяжело дышал и готов был уже броситься между Людвигом и отцом.

– Оставь его, это напрасно. В таком состоянии он ничего не поймет.

– Он продал все платья мамы! Все!! Я же отдаю тебе часть денег!

Людвиг с силой прижал отца к стене. Отец, вероятно, уже начал понимать, что происходит.

Опустившись на пол он начал плакать. Тихо, смешно размазывая слезы по потным щекам, он тер нос и пускал пузыри изо рта. Кричать, действительно, было напрасно. Минуту Людвиг тяжело дышал, сжимая кулаки.

– Не надо, -уже тихо произнес брат.

Людвиг выбежал из кухни и бросился в свою комнату. Не раздеваясь бросился на свою кровать. Почти всю ночь он проплакал.

Через неделю на имя Людвига пришел таки долгожданный письменный указ архиепископа, подтверждавший письменно то, что уже несколько месяцев осуществлялось на деле. Прочитав его, Людвиг окончательно стал главой семьи.

«На просьбу органиста Л. Ван Бетховена. Настоящим Его Курфюрстская светлость удовлетворяет просьбу, высказанную просителем, а именно: его отец должен удалиться в

какой-либо провинциальный город Кельнского курфюршества и, тем самым полностью отстранен от дальнейшего несения службы. Вместе с тем, Его Курфюрстская Светлость милостиво распоряжается выплачивать последнему из его теперешнего содержания только 100 рейхсталеров, другие же 100 талеров отныне выплачивать его сыну, просящему об этом, помимо уже причитающего ему жалования, ему же выдавать ежегодные 3 меры зерна,

для воспитания его братьев.»

А еще через две недели в комнату Людвига постучали.

– Да, -громко сказал он.

На пороге хмурый как осенняя дождевая туча молча возник Вальдштейн. Странно, он еще ни разу не был у Людвига дома. Может, что с Максимилианом- Францем? Людвиг встал,

протянул руку другу.

– Сядь, -кратко сказал Фердинанд. Сам тоже сел рядом. Без предисловий просто и тихо два слова:

– Умер Моцарт.

Людвиг не сразу понял, правильно ли он расслышал.

– Что?

– Умер Моцарт, -слово в слово повторил Вальдштейн. В его глазах слезы.

– Но… как… так рано… сколько же…

– Тридцать шесть.

– Холера?

– Нет… не знаю… точно не холера. Еще три дня назад знал, но только сейчас решил рассказать.

– А похороны, а газеты? Что говорят!?

– Ничего не говорят. Сегодня умер-завтра похоронили. Ван Свитен оплатил. Все так скомкано, быстро, нелепо. Я сам ничего не могу понять.

Оба друга какое-то время сидели молча. Ни у кого не находилось слов. Наконец, первым уже совсем ровно и спокойно говорит Вальдштейн:

– Есть еще Гайдн. К зиме он точно будет.

– К этой?

– Нет, к следующей. Но тебе все равно надо готовиться. Ты уже давно»перерос» наш Бонн.

8

Уже около часа Вальдштейн просматривает готовые вещи Людвига. Концерт для фортепиано с оркестром-милая вещица в духе Гайдна и Моцарта.

– Немного «сыровато»? -спрашивает Людвиг.

– Нет. Мило. Не стыдно показать «папе».

В уголках губ Вальдштейн прячет улыбку, краем глаза следит за реакцией Людвига-как он

отреагирует на «папу». Людвиг не догадался.

– У меня сейчас и на жизнь денег нет, а уж на Вену тем более.

Людвиг вздыхает, но наконец смутно догадывается.

– Что… кому-кому?

– Гайдну, Людвиг, Гайдну. Пока еще рано что-то говорить, но наш архиепископ пригласил его

по пути в Лондон заехать к нему в Бонн. Он хочет познакомить его со своей капеллой.

Понимаешь, на что я намекаю.

Теперь Вальдштейн широко улыбается, нет смысла скрывать.

– Я слышал, что твоего отца архиепископ все же оставил в Бонне. Видишь, он заботится о вашей семье. Я вообще уверен, что в Вене он говорил и о тебе с «папой».

– Даже не знаю, кого благодарить больше-тебя или Их Сиятельство.

– Со мной ты рассчитался моим же балетом. Может на Рождество и поставим, как раз к приезду Гайдна.

Людвиг не в первый раз идет на компромисс.«Рыцарский балет» это идея Вальдштейна, его главная музыкальная тема и его имя на обложке и афише. Музыка Людвига. Людвиг уже

давно уяснил главную истину бедняков с которой не так трудно идти по жизни: нужно приспосабливаться и молчать, молчать, когда хочется кричать, улыбаться назло, сцепив зубы.

Иначе не пробиться. Вальдштейн и ему подобные самолюбивы, горды и глупы до

невозможности. Может только это и спасает Людвига. А, впрочем, Вальдштейн не самый худший вариант. С ним можно общаться на равных.

Обещание Вальдштейна забылись почти на пол года. Жизнь закрутила Людвига еще быстрее.

По вечерам Людвиг приходил с театра и валился без сил на кровать. О братьях почти не вспоминал, Каспар уже несколько месяцев играл на скрипке рядом с Людвигом, всегда на виду, Иоганн еще учится, но у него много друзей и он душа компании. С ним легко и весело, он свой в любой компании. Такой не пропадет. Только к концу года, в середине декабря, стали известны подробности. Гайдн прибудет в Бонн в конце декабря проездом в Лондон, с ним будет уроженец Бонна -Саломон. Пробудут в резиденции Архиепископа несколько дней.

В последних числах декабря 1790 года после спектакля музыкантов попросили не расходиться, а собраться в большом зале с камином, в котором они обычно репетировали в холодные дни.

– Что случилось? -спросил Людвиг у Антонина Рейхи и добавил:-Может наш Архиепископ…

того…

– Для его тридцати. Нет.

Нефэ не стал много объяснять. Раскрыв дверь в большой зал он пропустил музыкантов вперед. Почти вся знать Бонна была здесь. Чета Вестфалей, Бальдербуши и Брейнинги (правда

не все, только старшие)

Рис-старший подтолкнул Людвига вперед, тихо шепнул:

– Сюрприз…

Граф Зальм стоял, склонившись около кресла придвинутого к самому огню,

что-то шептал, улыбался. Тоже мне-сюрприз, подумал про себя Людвиг. Он уже несколько раз играл в присутствии графа, говорил с ним, даже играл в четыре руки.

– А вот и наше молодое дарование,«папа».

Небольшая сухая фигура в белоснежном парике встала, опираясь на изящную трость. Улыбка-

первое, что бросилось в глаза Людвигу. Вся большая компания смолкла. Все смотрели на них.

Гайдн! Это был Гайдн. Людвиг несколько раз видел изображения «папы»на клавирных изданиях-ошибки быть не могло.

– Ну, если гора не идет к Магомету… -начал Гайдн и первым сделал два шага вперед.

Людвиг низко поклонился.

– Наш князь часто говорит о вас, юноша. Читал ваши произведения. Говорят, вы были у Моцарта.

– Да, Ваша…

Людвиг замялся. Как обращаться к великому Гайдну он не знал. Гайдн сам пришел на помощь

– Пусть-«папа», я не обижаюсь. Так мне даже проще. Вам надо учиться, ван Бетховен, учиться

много и упорно. Сейчас я еду в Лондон, сколько пробуду не знаю, но вас буду ждать в Вене.

Я не ревнив и не злопамятен. Хотите у Альтбрехтсбергера, а можете у меня. Главное учиться. В Вене

много учителей и решите на месте.

Обращаясь к Зальму, Гайдн низко наклонился.

– Если Ваше Сиятельство еще и соблаговолит выдать вам стипендию, то лучшего и желать нельзя.

Людвиг молчал. Вместо него сказал Вальдштейн:

– Мы все, все наше общество будем этому содействовать.

– Вот и хорошо. Я сообщу тебе, когда вернусь из Лондона, а ты уж постарайся, мальчик.

Все общество засмеялось. Сердце Людвига бешено билось.

– А кто его представит Альтбрехтсбергеру, -спросил Зальм.

– Ван Свитен, -ответил Людвиг.-Он меня видел у Моцарта.

На какое-то мгновение Людвигу показалось, что тень недовольства легла на лицо Гайдна, но мгновенная улыбка снова появилась на губах маэстро.

– Хорошо, -просто произнес он. Подождав снова добавил:-очень хорошо.

Желая, видимо, переменить тему, обратился к Архиепископу6

– Ох, я с одного бока слегка подгорел. Я еще не кабанчик.

Все снова засмеялись. Голос графа Зальма прозвучал торжественно и громко:

– Господ музыкантов и гостей просят за стол!

Уже за столом Людвиг наблюдал за Гайдном. Все, кто был рядом и напротив старались угодить старику. Бедняга едва успевал поворачиваться и кланяться. Оставалось лишь класть ему в рот и жевать за него. Старику неудобно.

– Вот это-слава, -тихо прошептал на ухо Людвигу Рис-младший.

– Мне это точно не грозит, -чуть зло произнес так же тихо Людвиг. Всех музыкантов усадили за самый дальний стол. Оттуда плохо видно и почти ничего не слышно, но смех и громкие шутки иногда достигают и дальнего стола.

– Хорошо, что еще не с кучерами и поварами, -заметил Нефэ.

– Но к музыке нас точно позовут, без нас не обойдутся.

Это как сказать.

Через два дня Лорхен спрашивала у Людвига о подробностях.

– Что сказал Гайдн? Как он себя чувствует? Что решил с тобой? Когда ты едешь?

На половину этих вопросов Людвиг мог ответить, а вот о сроках…

– Сейчас не знаешь чего ждать через неделю, а тем более месяц, -уклончиво сказал он.

Вошедшая в комнату Элеонора поддержала Людвига, но с легкой укоризной добавила:

– Да, это верно, но это все твои любимые…

Она замялась, с трудом произнося новое для немцев слово-«санкюлоты».

– …санкюлоты или, как их…

Людвиг тоже уже слышал это слово. В кабачке у Хойзера, в ресторанчике у вдовы Кох и ее очаровательных дочек только и разговоров, что о последних событиях за Рейном. Кто с радостью, кто с волнением, кто с нескрываемым злорадством, но все с интересом проговаривают слухи и газетные сплетни. Старики, понятное дело, ворчат: дернула же

нечистая ввязаться еще и с турками, а что турки австриякам сделали? пусть русские и разбираются. У знати свои аргументы-высокая политика,«людоеды» -французы, они еще

пожалеют, что так относятся к избранникам божьим. Бедный Людовик, бедная Мария-Антуанетта! Разное говорят.

А уже с весны этого года новости начали прибывать подобно снежному кому.

В апреле франция объявила войну императору Францу, в сентябре под Вальми какие-то нищие разбили самих пруссаков, а в ноябре выгнали австрийцев из Бельгии. Война вплотную подходила к берегам Рейна.

– Все-таки решил? -спрашивает отец.

– Да. Здесь делать нечего. Французы уже в Майнце, через неделю будут в Бонне.

Иоганн молча кивает. Последние несколько дней он подозрительно трезв и спокоен. Он все понял и смирился. Смирились и братья. Иоганн пристроен учеником аптекаря, Каспар пока в капелле князя, но Людвиг при первой же возможности заберет его в Вену.

– Когда вернешся? -все еще с надеждой спрашивает отец.

– Постараюсь не возвращаться, -прямо ответил Людвиг.

Отец глубоко выдохнул.

– Я всегда чувствовал, что ты станешь большим господином. Может, я чего-то… не так… но ты пойми: я всю жизнь горбился и гнулся для того, что бы вывести вас в люди, а получилось,

что ты…

Отец не договорил. Он опять начинает плакать. Как всегда, немного смешно, обиженно.

Сидит на скрипучей старой кровати и просто плачет. У Людвига ком в горле.

– Я выйду, надо попрощаться с друзьями.

Отец молчит. Вместо него говорит Каспар:

– Архиепископ тебе что-то обещал?

– Ему сейчас не до меня, но Вальдштейн поклялся, что добьется для меня содержания хоть на

текущий год. Впрочем, маловероятно. Еще неделю я протяну здесь, а к ноябрю точно уеду. Решу вопрос с деньгами и письмами в Вену. Просто так я уже не появлюсь, опыт есть.

– Надо написать доверенность на получение денег, нам с братом на руки не дадут, а отец… сам понимаешь…

Людвиг уже совсем взрослый. Спокойно вынимает из большого кармана длинную трубку,

не спеша раскуривает. Пускает дым, наблюдая за прозрачной струйкой. Каспар с восхищением смотрит на старшего брата.

– Да, правильно. Это я точно решу через Зальма. С вами будут Брейнинги, они в случае чего помогут. В оркестре держись Рейхи, он верный друг. Рис будет писать мне от вашего имени и

по необходимости перешлет помощь от архиепископа.

Младший брат Иоганн вышел за ворота провести Людвига.

– Куда сейчас?

– Просто хочу побыть один. Последние теплые деньки на родине.

Людвиг не спеша пошел по вечерним улочкам Бонна, стараясь припоминать все те места, с которыми была связана его жизнь в родном городе. Дом Брейнингов- его вторая семья, здание ратуши, церковь Св. Ремигия- его там крестили, за городом в поле- кладбище. Остатки полевых

цветов на могилу маме, рыночная площадь-кабачок вдовы Кох- место веселых праздников и сердечных переживаний. Наконец величественная лента Рейна. Здесь, у самой воды, старое

сломанное дерево и огромный кряжистый пень. Вот около этого обрубка они с» дедой»

собирали в маленькую стеклянную шкатулку майских жуков и стрекоз. Как смешно тогда ловил их дед- капельмейстер. Большой трехугольной шляпой осторожно накрывал насекомых и смеялся громче Людвига. Потом поднимал… оп… а жук исчез… Куда? А кораблики из коры этого дерева и большого широкого листка папоротника вместо паруса. Главное-это не заходить глубоко, течение здесь не сильное, но глубина изрядна.«Деда»крепко держит

Людвига за воротничок, а Людвиг рукой норовит оттолкнуть неуклюжую щепку подальше,

на глубину. Табачный дым согревает душу, навевает мысли от которых теплеет.

Сильный осенний ветер гонит коричневую волну вдаль, в сумрак. Людвиг садиться на полусгнивший ствол. Вот так спокойно и мирно сидеть и вспоминать. Кто-то из древних сказал, что нет лучшей доли чем в горестях вспоминать о светлых днях. Кажется так. Вот и мать всегда оставляла на этом огромном пне или книгу или корзинку с едой или шитье. Сама

приподнимала подол, входила по колени в теплую летнюю волну. Улыбается. Рукой приглашает Людвига и Каспара. Людвиг уже совсем взрослый и не боится, а трехлетний Каспар начинает плакать, тянет к матери ручки.

– Какой же он плакса, -зло говорит Людвиг, но мама берет его на руки и входит в воду. Смеется,

она замочила юбку. На этом светлые воспоминания заканчиваются. Наступает юность. Как

хорошо убежать ото всех в этот уголок с книжкой в руке! Жаль, что Людвиг не поэт. Были вечера, когда больше всего ему хотелось провести здесь ночь, не выпуская из рук маленький томик стихов, взятый у Брейнингов. Некоторые строчки он помнит на память и уже никогда не забудет. Десяток строчек, острый ноготок Лорхен под ними и эта закладка на страничке.

«Сердце, сердце, что случилось,

Что смутило жизнь твою?

Жизнью новой ты забилось,

Я тебя не узнаю».

Потом он отдал томик Лорхен и больше не просил стихов. И так все ясно. Внезапно тихий голос сзади:

– А где же еще тебя искать.

Людвиг встал. Позади стоял Вальдштейн.

– Я был у тебя. Каспар сказал, что ты ушел к Рейну.

– Садись.

Вальдштейн сел. Из кармана достал листок.