Людвиг поднялся на сцену. Что ж, Моцарт так Моцарт. Свои вариации на тему «Волшебной флейты»Людвиг начал еще в Бонне и хотел видеть их сначала напечатанными, но вызов превыше всего. Затем соната любимого своего Филиппа Баха, а закончил мгновенными вариациями на сонату самого Гелинека. Зал взорвался аплодисментами. Сам Гелинек взошел к Людвигу. Оба обнялись. Зал взорвался новыми аплодисментами. Громче всех старался Цмескаль. Людвиг и Гелинек вместе сошли со сцены. Их обступили. Ван Свитен огромными руками обхватив их обоих, крепко прижал к себе.

– Потешили старика, черти!

– Мы такие, -ответил за обоих Гелинек.

Тихо сказал Людвигу:

– Домой пройдемся вместе.

Людвиг согласно кивнул. По пути в столовую Кристина подхватила под руку обоих музыкантов и буквально тащила их сквозь толпу.

– Нас еще и покормят? -шутил аббат.

– Программа привычная еще по Бонну. Мы тоже сначала играли, а затем-корм. Слуг надо кормить.

– Злюка, -шепнула Кристина и щелкнула Людвига веером по лбу.

Уже около стола к ним подошел ван Свитен.

– С тобой хочет познакомиться одна семья.

Людвиг обернулся. Супружеская пара уже не молодых дворян стояла перед ним. Мужчина низко поклонился, его жена кивнула.

– Советник Иван Юрьевич Броун с супругой, -представил ван Свитен.

Людвигу необычны русские имена, но он в ответ низко поклонился. С легким необычным акцентом новый знакомый произнес:

– Мы принимаем по субботам, будем рады видеть вас. У нас дочери.

Людвиг еще раз поклонился. Во время ужина он и Гелинек сидели рядом. Ужин действительно был великолепен. Мелкие беседы, смех, анекдоты и сплетни были уже запущены и теперь все крутилось по обычному кругу.

– Что у вас с Гайдном? -поинтересовался Гелинек.

– Да как сказать… потихоньку.

– Он великий мастер

– Я это понял с детства.

– Не давайте себя увлечь такими концертами. Это поденщина будет выматывать из вас все жилы, времени на творчество не останется.

– Это мне знакомо. Ничего, кажется не меняется. Что в Бонне, что здесь. Принцип один.

Несколько следующих месяцев подтвердили правоту Гелинека. Полезные знакомства,

нужные связи, вечера при свечах, концерты, а после них обеды, ужины, а после них сплетни

анекдоты игры и развлечения. С трудом удается Людвигу выкраивать часы на занятия. Гайдн

прекрасно понимает все трудности, он и сам сорок лет назад был в таком положении, но делать нечего-у этого молодого немца определенно есть воля и воля железная. Перебирая выполненные задания. Гайдн старается щадить самолюбие и гордость ученика, иногда он просто пропускает мелкие»грешки» и дает новые задания. Иногда они отправляются вместе в какое-нибудь дешевое кафе. Гайдн с болью смотрит, как Людвиг взвешивает на ладони мелочь, расплачивается с кельнером. После очередного урока с учеником Гайдн достал из

ящика стола объемистую тетрадь уже изрядно потрепанную с рассыпающимися листками.

– Это мои выписки из Фукса. Вся книга вам ни к чему. А тут у меня самое главное.

Людвиг пролистал страницы. Сразу понял, что он не первый и не последний, кто держит в руках выписки из учебника. Еще от Неефе в Бонне он слышал о «Ступени к Парнасу» Йозефа Фукса-ценном и редком музыкальном учебнике, достать который почти невозможно. Строчки замараны, перечеркнуты, некоторые расцарапаны и в чернильных кляксах.

– Я снова собираюсь в Лондон. Не знаю пока на сколько. Ближайшие месяцы я еще тут и вы

займитесь этими страницами.

– Вы увидите Саломона? Передайте поклон от соседа.

– Безусловно. Я слышал, вы с ним соседи по дому… были…

– Мы родились в одном доме.

– Это знак судьбы. Вы верите в судьбу, Людвиг?

Об этом Людвиг еще не задумывался.

– А Вы?

– Я верю в Господа нашего и в его благое провидение.

Видя, что Людвиг никак не реагирует на его слова, переменил тему.

– Что с вашей субсидией от архиепископа? Может помочь?

– Да, он присылает немного по четвертям месяца, но…

Людвиг замолчал.. А Гайдн соображает. Действительно надо помочь юноше. Еще недели две и деньги его закончатся. Те работы, что Людвиг отсылает в Бонн к Зимроку ничто в денежном эквиваленте.

– У меня летом намечается поездка в Айзенштадт, поедем?

Людвиг сразу понимает-это жест спасения от полной нищеты, но надо согласиться.

– Места там не очень здоровые, но у вас организм молодой и сильный, малярия вам не грозит.

Конечно надо соглашаться. А пока новые работы из под его пера появляются одна за другой. К годовщине своего первого года в Вене он послал Элеоноре свои 12 вариаций на моцартовскую тему из оперы «Свадьба Фигаро» -«Если захочет барин попрыгать».

Посвящено, естественно, ей. Это первое произведение изданное здесь, в Вене.

Ей же теплое письмо. В работе октет для двух гобоев, двух кларнетов, двух валторн и двух фаготов. Можно послать в Бонн курфюрстру некоторые из произведений -пусть убедится, что

Людвиг не зря проедает княжеские деньги, а лучше если и ПАПА от себя черкнет строчку.

Совсем ясные очертания на бумаге принимают три трио. Ответственная работа. Пока о трио он не говорит с Гайдном, всему свое время. Но письмо от Макса -Франца подобно ледяной ванне. Если уж и на просьбу Папы пришло такое ледяное письмо, то что уж говорить о

Людвиге.

– Это приказ домой?

– Времена сейчас, -успокаивает Гайдн, но резко меняет тему.-Оставьте свои работы, я просмотрю на досуге. А об князе архиепископе не думайте-я напишу ему.

Скоро он опять собирается в Англию и за это время многое надо успеть. К февраль все же

пришли несколько сотен из Бонна. Верный друг Рис получил жалованье за прошедший год и выслал в Вену. С кратким письмом сообщил -умер отец Людвига. Вот и последняя нить

оборвана. Сейчас Людвиг никак не может ни на день приехать домой. Вся надежда на друзей.

Почти ничего не отозвалось в сердце Людвига на эту новость. Капля горечи-не более.

В Бонне есть Зимрок, есть Ромберги, в конце-концов, семья Брейнингов. Вегелер должен

приехать в ближайшие несколько месяцев. Надо будет написать и ему несколько слов.

А пока надо завоевывать Вену!

После вечернего концерта в доме Броунов Людвиг и Цмескаль возвращались по утренним улицам Вены,.в этот час улицы пустынны, последнее время венцы все чаще запираются в своих домах и выходят на свет божий только по необходимости. Император Франц не то, что маленькие либеральные князьки разных карликовых герцогств. Кто-то ругает его (очень шепотом) есть и те, кто оправдывает (методы конечно не очень, но вы понимаете… и в том же духе…) Есть реалисты, которые смотрят на события трезво и прямо. Таких единицы. Они запуганы, они боятся.

– Хороша дочь у этого русского, -зачем-то произносит Цмескаль и зевает.

– Что, зацепила?

– Я всего лишь мелкий чиновник казначейства, у таких как я, нет шансов.

– Ты думаешь, у меня есть. Все эти менуэты, вариации в четыре руки, полонезы принимаются

с восхищением, а когда речь заходит о чем-то серьезном, понимаешь, что они глупы, как

гусыни. Кроме мордашки и бриллиантов в ушах ничего. Строят из себя.

На университетской площади Цмескаль остановился. Подошел к огромным высоким воротам на которых большое объявление. Подошел и Людвиг.

– Что там? -спросил он.

Несколько минут оба друга читали молча.

– Ну и дела, -почему-то шепотом произнес Людвиг.

– Не то слово. Вот и до нас докатилась… эта… как ее назвать…

– Революция? -снова прошептал Людвиг и огляделся по сторонам.

– Тут какой-то бред о тайных обществах, студентах, общественном договоре. Это не серьезно.

Они или безумцы или святые… или сумасшедшие.

– То же, что и во Франции?

– Ничего хорошего. Рубить головы, как рубят капусту на рынке это не выход.

– Может, это наш Франц напугался, вот и чудятся санкюлоты на каждом углу.

В этот ранний час лишь заспанный дворник мел площадь в самом дальнем углу.

– Не знаю, кто писал, но он самоубийца, -снова тихо произнес Цмескаль и отвернулся.

Друзья поспешили прочь. Около дома Лихновского друзья расстались. Людвиг тихонько поднялся в свою комнату. Вот уже пол года как он живет во дворце Лихновского. Настояла

Кристина. Он зашел в комнату и разделся. Одно желание-уснуть. В дверь осторожно постучали.

– Да.

Согнувшись в поклоне, слуга подал записку. Это от Гелинека. Что ни говори, но он славный малый. Немного избалован славой, чуть тщеславен, что с того, все мы артисты немного

самолюбивы. Гелинек в двух строчках приглашал к своему другу композитору Шенку. Тоже неплохой мастер. Его оперы с успехом идут в Вене. Но сейчас спать. Спать.

10

Жизнь идет своим чередом, за полтора года в Вене Людвиг уже спокойно обжился в столице. Последнее письмо от курфюрстра было прощальной «ласточкой». Больше денег от

него не стоит и ожидать. Сейчас рядом с Вегелером сидит Каспар. Он успел уехать из Бонна

одним из последних. Курфюршество Кельнское приказало долго жить.

– Что Брейнинги? -спрашивает Людвиг.

– Ленц собирается к тебе. Он, кажется, идет по моим стопам, хочет изучать медицину. Будет,

думаю, через неделю-другую. Что ты?

– Я неплохо обжился здесь. Артариа покупает мои вещицы, у него нюх на все новое плюс концерты. Они не шибко стоят, но что делать-это Вена.

– Ты теперь настоящий венец, -говорит брат Каспар.

– Не совсем еще привык.

– Что так? -спросил Вегелер.

Людвиг поморщился. Так сразу и не расскажешь.

– Гайдн что-то темнит. Не пойму его. Спасибо Шенку, он помогает. Но это большой секрет.

– С чем помогает? -спросил Каспар брата.

– Я сам узнал случайно. Сначала Гелинек познакомил меня с Шенком, а потом он как-то просмотрел несколько моих работ и увидел, что наш славный любимый Папа попросту

пропустил мои ошибки.

– Может, не заметил, -предположил Вегелер.

– Гайдн?!

– Не горячись, Людвиг. Все объясняется проще. Я думаю, что папаша просто занят своими опусами, а проверять всякую мелочевку это выше его достоинства.

– Что-то не то, Франц, -сказал Людвиг.-Пол года мы с ним были в Айзенштадте. Все было хорошо, концерты, репетиции, погода-все хорошо. Он не словом, ни пол словом не намекнул на ошибки.

– Это Гайдн, Людвиг. Сорок лет «дрессировки» при Эстергази даром не проходят. А ссорится с

Гайдном это ссорится с Эстергази, а ссорится…

– Все, все, понимаю. Поначалу я и сам обижался, а сейчас мы с Шенком неплохо ладим. Я

приношу задание Гайдну уже переписанные и исправленные Шенком. Все идет хорошо. Раз он так, то и я так!

– Обратись к Альбрехтсбергеру, Он, я слышал, большой теоретик.

После этих слов Людвиг подошел к шкафу, достал огромную кипу нот. Бросил ее на стол перед Вегелером.

– Это все он?

– Да. И это лишь за последние три месяца.

Людвиг протянул брату учебник Альтбрехтсбергера «Основательные наставления в композиции».

– Это немного полегче чем гайдновские заметки, но тоже головоломки еще те… Он большой

теоретик.

– ПАПА знает? -спросил Каспар.

– Конечно. Он сам меня и направил к нему на время своей поездки в Англию.

– Ну и хорошо, -согласился Вегелер и улыбнулся. Засмеялся и брат Каспар.

– А что с Иоганном? -спросил Людвиг.-он писал мне, что просит аттестат от французов и

будет искать место аптекаря здесь, в Вене.

– Я не успел нормально поговорить с ним. Два-три слова. Сейчас в Бонне французы.

Разговор друзей прервал зычный голос Карла Лихновского:

– Обед!!

Людвиг вздохнул:

– Ежедневно в четыре часа я должен сидеть за его столом. Чисто выбрит, одет опрятно и чисто.

Я это не вынесу.

– Чем ты недоволен, братец, тебя хоть кормят бесплатно, -пошутил Каспар.

– Ладно, пошли.

Через две недели Людвиг пришел к Гайдну на дом. Старик был в своей домашней обстановке

без парика, в простом комнатном халате и тапочках. Вид у мэтра был чуть смешной- было непривычно видеть кумира всей Европы в домашних тапках на босу ногу. Гайдн заметил

улыбку Людвига.

– Я дал несколько дней выходных добряку Эльснеру. Но это и к лучшему. Ваши трио?

– Да, я обещал показать, когда закончу.

– Садитесь, успеется. Вам заварить кофе? Вы меня угощали и теперь я немного виноват.

– Да ерунда.

– Я скоро опять уезжаю в Лондон. Было бы неплохо, если мы сыграем их у Лихновского.

– Я не против.

Гайдн одел очки и подошел к окну. Людвиг молча сидел.

– Я вот думаю, кому вас поручить? Что скажете про Альтбрехтсбергера?

Людвигу показалось, что последнюю фразу старик заготовил заранее. Людвиг заставил себя согласиться. Не отрываясь от рукописи старик помешивал ложечкой кофе. Он обожает кофе.

Людвигу внезапно захотелось сказать учителю что-то острое, грубить не нужно, но он

придумал.

– Я слышал, что маэстро Сальери готов давать бесплатные уроки малоимущим музыкантам.

– Насколько я знаю, вы, Людвиг, далеко не малоимущий и, тем более, не нищий.

– Мне бы не помешали занятия по оперному письму, а маэстро Сальери признанный мастер

в области вокальной музыки.

Гайдн оставил последние слова без внимания. Вместо этого он сказал:

– Отличная работа, Людвиг, но…

Людвиг напрягся.

– Говорите откровенно, папа.

Два первых просто великолепны, а вот третье…

– До-минор, мое любимое!

– Не разделяю вашего оптимизма.

Людвиг старается понять мысль Гайдна. Ничего на ум не приходит. Обидно, но это третье

трио действительно его любимое.

– Давайте сыграем его. Согласны?

Еще бы! Конечно Людвиг согласен.

Уже через неделю все тот же Лихновский за обедом в присутствии жены сказал:

– Я пригласил на завтра трех молодых людей и хочу, чтобы ты, Людвиг, прослушал их. Обещаю-

ты не пожалеешь.

Людвиг с готовностью кивнул.

– Эту неделю мы проведем репетиции, но с этими музыкантами проблем не будет, а вот на следующий четверг я приглашу некоторых знатоков. Вот тогда и посмотрим.

Через два дня, утром, за несколько минут до репетиции Людвиг жаловался Цмескалю:

– Не понимаю я старика. Ты же сам читал эти трио, сам понимаешь-неплохо.

– Я-то понимаю, но старик воспитан в еще тех традициях. Ему трудно смириться со всем

новым. Давай дождемся концерта.

Громовой голос Лихновского прозвучал набатом на весь полупустой зал:

– А вот и мои мальчики.

В зал как раз входила троица молодых юношей. Людвиг с первого взгляда понял, что мальчишкам, вероятно, и восемнадцати нет. Совсем юнцы. И вот с этими мальчишками ему

надо будет потрясти знатоков и любителей. Первые его серьезные трио, тут не должно быть ошибок.

Первый из молодых людей смело подошел к Людвигу и протянул руку, представился сам и после представил еще двоих:

– Игнац Шуппанциг, скрипач,

– Виоланчелист Крафт.

– Альтист Линке.

Все трое пожали руку Людвигу.

– Не смотри так, Людвиг. Ты их не знаешь, а я знаю. Ручаюсь.

Людвиг только пожал плечами: посмотрим раз нет другого выхода.

– Я, стало быть, четвертый, -только и сказал он.

– Будете, когда напишете свой квартет, а пока…

Лихновский сделал знак рукой, указав Людвигу на фортепиано. Людвиг сел за инструмент Его партия была у него в голове. Шуппанциг и Крафт сели рядом, Слуга разложил перед ними ноты.

– Мои переписчики работают день и ночь. Тут только первые две части.

Уже через десять минут игры Людвиг понял, что эти двое настоящие мастера, да, с такими не стыдно и перед императором выступить. Ребята мастера!

Довольный Карл потирал руки. Цмескаль сидел завороженный на своем месте.

– Как тебе? -спросил Людвиг друга, вытирая пот со лба, понимая, что и без вопроса Цмескаль

поражен.

– Нет слов! Если они так будут играть и при Папе, то успех обеспечен.

В день концерта зал быт забит до предела. Масса незнакомых лиц, фамилий, незнакомые голоса гудят. В первых рядах семья Лихновских в полном составе, позади теща Лихновского

графиня Тун с еще одной дочерью -Элизабет. Чета Броунов в полном составе. В самом первом ряду, почти у самой сцены четыре глубоких кресла. Сейчас они пустуют. Из-за ширмы Людвигу хорошо виден весь зал.

– Как настроение, боевое?

Тихий голос Вегелера добавляет уверенности.

– Отступать некуда, -решительно говорит Людвиг и старается спрятать за спиной потные руки.

Вегелер прислушался к шуму.

– Кто там? -спросил Людвиг.

Вегелер отошел от занавеса.

– Сам посмотри.

Людвиг приник к занавесу. Боже! Гайдн, ван Свитен и еще один-незнакомец изящный, одетый с редким изяществом, чуть младше Гайдна. Щеголеватый незнакомец сейчас шутит с ван Свитеном, кивает Гайдну и в то же время успевает засунуть в рот конфету. Странный гость…

– Спроси у барончика, -шепчет Людвиг.

Через минуту Вегелер возвращается. Без предисловий тихо говорит:

– Сальери.

Сердце у Людвига сейчас выскочит из груди.

– Начинаем, -говорит Игнац Шуппанциг и вместе с Крафтом первым выходит на сцену. За ними Людвиг. За последние две минуты вся « святая троица» успела опуститься в глубокие кресла прямо перед сценой. Посредине тучный ван Свитен с массивной тростью и в

перчатках. Сейчас он их снял и нервно постукивает пальцами по трости. Слева Гайдн в простом, почти дорожном сюртуке, трость попроще, парик не так пышен и бел. Справа -Сальери. Вот по нему ничего определенного не скажешь. Итальянская вертлявость, живость характера, его легкость и простота придавали Сальери вид беззаботный и веселый. Что-то смешное он шептал через тело ван Свитена. Барон молчал, но терпел.

– С Богом, -тихо шепнул сам себе Шуппанциг.

Следующий час пролетел как мгновение. После каждой части последнего, своего любимого

до-минорного трио Люд виг старался понять, что скрывает молчание двух маэстро. Ван Свитен не в счет. Гайдн молча сидел, уперев подбородок в набалдажник трости, ни жеста, ни звука. Восковая маска безразличия. Зато итальянец не сидел на месте. Ноги и руки находились в постоянном движении. Отправляя в рот конфету за конфетой, ногой толкал фантики под кресло. Что-то смешно пытался шептать на ухо ван Свитену. Тот лишь отмахивался, как от назойливой мухи. Общество позади после каждой части дарило всей троице щедрые аплодисменты. Особо старалась женская часть,.вероятно, Кристина и была

главной зачинщицей этих оваций. Минута тишины. Первым встал ван Свитен. Несколько

громких хлопков от барона и вот уже весь зал встал в едином радостном подъеме. Таких

громких оваций Людвиг еще не слышал. Кристина Лихновская машет Людвигу рукой, приглашая подойти к Гайдну. Около Гайдна Людвиг успел расслышать окончания слов, которые Папа говорил Сальери:

– …не пожалеете…

Сальери первым подал руку Людвигу.

– Не плохо, не плохо. Хотите принять участие в благотворительном концерте?

Людвиг сразу согласился. Ван Свитен крепко обнял всех троих.

– Ребята-огонь, -громко, на весь зал произнес барон, голосом приглашая весь зал оценить молодых музыкантов.

Уже за праздничным обедом Гайдн тихо произнес:

– И все же не советую публиковать ЭТО трио.

– Я подумаю, -ответил Людвиг быстрее просто из вежливости.

Лихновский не терял времени зря. Три этих трио будут напечатаны уже в этом году с посвящением ему. Его теща графиня Тун говорит Людвигу за кофе:

– Не берите в голову слова Гайдна. Так же было и со стариком Глюком и с Моцартом. Всех

великих не понимали и вы не исключение. Печатайте, сочиняйте, творите!

Смешная, добрая, восторженная старушка с большим сердцем, немного наивная в своей детской восторженности.