Цитаты из книг автора «Роберт Льюис Стивенсон»

– Ты слишком много сидишь в комнате, – сказал адвокат. – Тебе следовало бы выходить, возбуждая кровообращение, как делаем мы, я и мистер Энфильд… Позвольте вас познакомить – мой кузен мистер Энфильд, – доктор Джекиль… Ну, возьми шляпу и пойдем с нами.

Неужто тебе не дано распознать во мне существо, самое заурядное среди людей, – грешника поневоле?

Затем мы согласились, что он будет извещать меня о своем местопребывании и о здоровье Катрионы, взамен чего я обязался выплачивать ему

Из лодки все казалось еще более страшным, чем с корабля. Он стоял высоко над нами, беспрестанно нырял и своим балансированием все время угрожал нам. Я начинал думать, что сделал глупость, потому что Ка

– Всему свое время, – размышлял он дальше. – Я здесь чужой; быть может, и вид у меня странный. Но этот водоворот втянет со временем и меня.

– Я боюсь на это смотреть! – воскликнул он. – Ну, вот еще! Ведь вы уже это видели! – возразил принц. – С подобным чувством необходимо энергично бороться, подавлять его в себе. По-моему, гораздо тяжелее видеть больного, еще нуждающегося в помощи, чем мертвеца, который уже избавился навсегда от всяких тревог, от любви и от ненависти. Ободритесь, мистер Скеддамор, возьмите себя в руки…

– Если я обречен на одни только дурные поступки, если мне суждено, как вы говорите, творить только зло, – сказал он, – то у меня остается еще один свободный выход из этого положения; передо мной еще открыта дверь к спасению – я могу перестать творить что бы то ни было! Могу отказаться от каких бы то ни было поступков. Если вся моя жизнь есть не что иное, как одно сплошное зло, то я могу отказаться от нее!.. Хотя я, – как вы совершенно справедливо заметили, – поддаюсь каждому малейшему искушению, я все-таки еще способен одним решительным движением поставить себя в такое положение, где я стану совершенно недоступен никаким искушениям. Вы утверждаете, что моя любовь к добру, ко всему честному, благородному и прекрасному обречена на бесплодие, – возможно, что так! Но даже если это и так, то, помимо этой любви и наряду с ней, во мне живет и ненависть ко всякому злу, и из-за этой ненависти, к горчайшему вашему разочарованию, любезный мой советчик и благожелатель, вы увидите, что я сумею почерпнуть в себе достаточно энергии и решимости, чтобы противостоять злу.

– Да, это правда, – хрипло проговорил Маркхейм, – я действительно примирился до известной степени со злом, свыкся как-то с ним, освоился и поддался ему… Да, но то же самое бывает ведь со всеми; даже и святые, и те часто поддавались злу и всякому искушению, и даже величайшие проповедники от одного соприкосновения с жизнью становились менее праведными и непорочными, делались более похожими на других, становились, так сказать, под стать большинству окружающих и всему окружающему.

– Да, пусть все, что было, будет предано нами забвению и Божьему милосердию к нам, грешным! Пусть все, что было, будет обманом чувств, кошмаром, мимолетным сном! Позволь мне все начать сначала, как если бы я был тебе чужой. Мне снился сон, долгий, продолжительный сон. Я обожал, я боготворил прекрасную, но жестокую женщину, женщину, стоящую во всех отношениях выше меня, но холодную, как лед. И снова мне снилась она, но мне казалось, будто она таяла и разгоралась и обращала лицо свое ко мне, ласковое и лучезарное. И я, за которым не было никаких иных достоинств, кроме способности свято любить, любить раболепно и молитвенно, я лежал подле нее близко-близко и боялся шевельнуться из опасения пробудиться от этого сна…

– Да, пусть все, что было, будет предано нами забвению и Божьему милосердию к нам, грешным! Пусть все, что было, будет обманом чувств, кошмаром, мимолетным сном! Позволь мне все начать сначала, как если бы я был тебе чужой