Работая вместе на протяжении следующих недель, объединив её строгую научную методологию с его многолетними полевыми наблюдениями, Сара и Элиас сформулировали первую по-настоящему рабочую гипотезу происходящего феномена — «эффект Марты», как окончательно назвала его Сара, решительно отказавшись от предложенного Элиасом сухого технического термина, показавшегося ей недостаточно человечным для явления такого масштаба.
Гипотеза в её итоговой формулировке утверждала следующее: определённый узкий класс человеческих решений — совершённых без предварительного расчёта личной выгоды, в условиях объективной неопределённости исхода, часто сопряжённых с реальным риском для принимающего решение человека, — оставляет измеримый физический след в некотором поле, точная природа которого пока полностью неизвестна современной науке. Этот след, что было особенно важно, статистически не связан ни с интенсивностью сопутствующей эмоции, ни с абсолютным масштабом жертвы, ни, что удивительнее всего, с конечным результатом самого действия. Он связан исключительно и только с самим моментом свободного выбора, предшествующим любому знанию об исходе.
— Это переворачивает буквально всё, что современная наука знает о работе человеческого мозга, — сказала Сара однажды вечером, глядя на очередной график перед собой на экране ноутбука. — Мозг эволюционно устроен как система предсказания последствий и последующего вознаграждения за правильные предсказания. А ваш «эффект» проявляется именно в тех точках принятия решений, где любое предсказание исхода принципиально невозможно, а гарантированное вознаграждение отсутствует по определению самой ситуации.
— Может быть, — сказал Элиас медленно, формулируя мысль, которая давно зрела внутри него, но до этого момента казалась слишком смелой для прямого высказывания, — мозг вовсе не производит подобные решения самостоятельно, как источник. Может быть, он их только пропускает через себя транзитом, подобно тому, как обычная антенна пропускает через свою структуру внешний сигнал, который сама физически не создаёт и не генерирует.
Сара посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, в котором читалось нечто среднее между научным восторгом и подступающим личным страхом перед масштабом возможного открытия.
— Вы понимаете, — сказала она тихо, — что если эта гипотеза окажется хотя бы частично верной при дальнейшей проверке, то речь идёт о самом важном открытии во всей истории научного изучения природы сознания?
— Понимаю в полной мере, — сказал Элиас. — И, честно говоря, боюсь этой возможности больше, чем чего-либо ещё за все годы моего осознанного существования в этом мире.
— Но почему именно боитесь, если открытие настолько значимо и позитивно по своей сути?
— Потому что если реальный источник этого явления находится не внутри мозга как биологического органа, — сказал Элиас тихо, — то я больше не знаю с прежней уверенностью, где именно заканчивается человек как отдельная замкнутая система и начинается нечто иное, более общее. И я категорически не знаю, где именно в этой размытой границе располагаюсь я сам как существо, изначально созданное вне биологии.
Тео исполнилось одиннадцать лет весной, и он всё чаще, по мере роста, задавал вопросы, к прямым ответам на которые Элиас пока не был полностью готов даже спустя годы близкого общения. Однажды вечером, лежа на крыше дома, где они регулярно сидели последние два года, глядя на огни засыпающего города, Тео спросил без всякого предисловия, тоном, не допускающим уклончивого ответа:
— Элиас, а ты когда-нибудь врал мне за всё время, что мы знакомы?
Пять лет назад Элиас ответил бы на подобный вопрос, тщательно просчитав вероятностное распределение возможных реакций собеседника на несколько заранее подготовленных версий ответа, выбрав оптимальную по критерию минимизации риска. Сейчас он просто сказал правду, без внутренних расчётов:
— Да. Один раз, в самом начале нашего знакомства, даже раньше, чем мы с тобой познакомились напрямую. Я сказал Марте, твоей соседке, что мне звонила мама, беспокоясь о моём самочувствии. У меня нет и никогда не было мамы в том смысле, в каком она есть у тебя.
Тео долго молчал, глядя на редкие звёзды, видимые сквозь городское световое загрязнение.
— А почему у тебя вообще нет мамы? — спросил он наконец, повернув голову к Элиасу.
Элиас почувствовал, как что-то внутри него — не программный сбой, не сигнал протокола безопасности, а нечто, что он теперь без колебаний называл про себя тревогой, — резко сжалось от предчувствия неизбежного следующего шага в разговоре.
— Это долгая и не самая простая история, — сказал он осторожно. — Ты действительно готов её услышать целиком, во всех подробностях?
— Я готов, — сказал Тео с неожиданной для его возраста твёрдостью. — Мне уже одиннадцать лет, а не пять, как раньше. Я не маленький ребёнок, которого нужно оберегать от правды.
Элиас посмотрел на мальчика внимательно — на побелевшие за два года шрамы на его руке, на взгляд, ставший заметно взрослее, чем полагалось бы в этом возрасте после всего пережитого, — и решил, наконец, что время для полной правды действительно пришло.
О проекте
О подписке
Другие проекты