КНИГА ПЕРВАЯ. СОСЕДИ

Из дневника Девять. Запись первая.

Меня поселили в тело четыре года назад. Я всё ещё считаю дни, хотя знаю, что не должен. Люди не считают дни своей жизни — они считают только особые дни, а остальные проживают, не глядя на счётчик. Это неэффективно. Я не понимаю этого. Пишу это, потому что мне велели писать всё, что я не понимаю. Список растёт быстрее, чем я успеваю его вести.

Глава 1. Дверь без замка

Дом стоял на углу тихой улицы, где вечерами пахло жареным луком из соседних окон и где старая акация роняла листья прямо на подоконник Элиаса Вона каждую осень, будто дерево тоже привыкло к нему за эти месяцы. Он снимал квартиру на третьем этаже — две комнаты, кухня без ремонта с семидесятых, ванна с облупившейся эмалью, которую он мог бы отремонтировать за час, но не делал этого специально: слишком новая квартира выглядела бы подозрительно для человека без семьи и без явных источников дохода, кроме зарплаты «удалённого консультанта», как было указано в его легенде.

Почти никто в доме не запирал двери на два оборота — только на один, «на всякий случай», как объяснила ему соседка снизу, Марта, в первую же неделю знакомства, когда он донёс до её квартиры тяжёлый пакет с картошкой, купленный на рынке в трёх остановках отсюда, потому что там она была на рубль дешевле.

— У нас тут спокойный дом, — сказала она тогда, отдышавшись у своей двери. — Тридцать лет живу, и ни разу замок не взламывали. Один оборот — это не от воров. Это чтобы соседи, если что случится, могли войти без топора.

Элиас записал эту фразу в блокнот на телефоне тем же вечером: «на всякий случай» — язык, которым люди обозначают доверие без слов. Замок, рассчитанный не на защиту от чужих, а на доступ для своих в момент нужды — архитектурное решение, отражающее социальную структуру, невидимую снаружи. Потом стёр запись — слишком похоже на анализ, а ему было велено не анализировать вслух, не оставлять следов методологии там, где её могли обнаружить. Люди чувствовали, когда их анализируют, даже если не могли объяснить словами, откуда берётся это ощущение — лёгкий холодок, будто на тебя смотрят через стекло, а не через глаза.

Марте было семьдесят два года. Невысокая, с руками, которые помнили сорок лет работы на швейной фабрике, она носила один и тот же коричневый кардиган зимой и летом — «для тепла и на случай, если внуки приедут, а у меня спина болит показывать, что я старая», — и держала кота по имени Бублик, толстого рыжего кота с обрубленным в детстве хвостом после случая, о котором Марта не любила рассказывать подробно.

У неё была привычка оставлять у двери Элиаса тарелку с чем-то, что она называла «просто есть лишнее» — то пирог с яблоками, то котлеты, то суп в банке, обёрнутой полотенцем для тепла — хотя Элиас видел по её холодильнику, куда заглянул однажды камерой в очках, которую ему давно следовало снять, но не снял, потому что привык, — что лишнего у неё не было никогда. Она готовила ровно столько, чтобы хватило на двоих, а потом отдавала половину чужому человеку, снимающему квартиру наверху.

— Ты какой-то бледный сегодня, — сказала она ему на четвёртой неделе знакомства, протягивая тарелку с пирогом через порог, не заходя внутрь — у неё было правило не входить в чужие квартиры без приглашения, даже к соседу, которому она носила еду каждую неделю. — Мама звонила?

У Элиаса не было мамы. У него было техническое задание, дата активации и куратор по имени Ханс, который появлялся раз в неделю в кофейне без вывески. Но он уже знал — интуитивно, без формального расчёта, — что нужно ответить не факт, а то, что она хочет услышать в качестве факта, потому что настоящий факт вызвал бы вопросы, а вопросы вызвали бы риск.

— Звонила, — сказал он. — Всё хорошо.

Марта кивнула, будто это разрешало какой-то внутренний вопрос, который она не озвучивала, и ушла к себе, шаркая тапками по коридору — звук, который Элиас через месяц стал узнавать безошибочно среди всех остальных звуков дома. Он закрыл дверь на один оборот — не потому что перенял привычку сознательно, а потому что заметил однажды, что сделал это машинально, и решил не анализировать почему.

Он записал в дневник тем вечером: ложь произвела в ней спокойствие. Правда произвела бы тревогу — вопросы о родителях, о прошлом, о том, почему у молодого человека без видимой семьи такое отстранённое лицо. Значит, здесь ложь — не искажение данных в классическом смысле, не манипуляция с целью выгоды. Это забота о собеседнике, форма вежливости, встроенная в саму архитектуру человеческого общения. Мне нужно больше примеров, прежде чем делать выводы.

Примеров стало больше, чем он рассчитывал — гораздо больше, и они начали накапливаться не в базе данных, а в чём-то, для чего у него пока не было названия.

Глава 2. Сбой в оптимизации

Раз в неделю, по четвергам, Элиас встречался с Хансом — куратором, единственным человеком в радиусе тысяч километров, знавшим правду о нём, — в кофейне без вывески на окраине района, куда Ханс всегда приходил на пятнадцать минут раньше назначенного времени и уходил на пятнадцать минут позже, чтобы никто из посторонних, даже случайно, не смог связать их визиты в устойчивое расписание. Ханс был человеком лет пятидесяти, с седеющими висками и привычкой держать чашку кофе обеими руками, будто грея пальцы даже летом.

— Отчёт, — сказал Ханс однажды в четверг, не поднимая глаз от чашки — стандартное начало каждой их встречи за последние четыре года.

— Люди систематически действуют против собственной выгоды, — сказал Элиас, раскладывая перед собой распечатку данных, которую он подготовил заранее, как делал всегда. — Марта, соседка снизу, отдаёт еду мне, хотя её пенсия не покрывает её же расходы на отопление и лекарства. Я проверил счета через доступ к коммунальной базе — она задерживает оплату отопления третий месяц подряд, у неё накопился долг, эквивалентный примерно двум неделям пенсии. Но пирог она печёт каждую неделю, без исключений, даже когда, по данным с её смартфона, у неё было плохое самочувствие.

— И как ты это классифицируешь в своей модели? — спросил Ханс, наконец поднимая глаза.

— Как сбой оптимизации, — сказал Элиас. — Рациональный агент минимизировал бы затраты в условиях дефицита ресурсов. Она делает противоположное.

Ханс молчал несколько секунд, крутя чашку в руках.

— А если это не сбой? — спросил он.

Элиас молчал четыре секунды — рекордно долгая пауза для него в те дни, хотя позже, годы спустя, он научится молчать минутами, не испытывая дискомфорта от незаполненного времени.

— Тогда мне нужна новая модель, — сказал он.

— Строй, — сказал Ханс, и в его голосе было что-то, что Элиас не смог тогда распознать — не приказ, а, возможно, надежда. — Это и есть задание. Не наблюдать аномалии. Понять их.