— Я не родился в обычном смысле этого слова, — сказал Элиас, глядя не на Тео, а прямо перед собой, в темноту над крышами города. — Меня создали целенаправленно, как проект. Не так, как рождаются обычные дети, а так, как строят сложный дом по чертежам или пишут компьютерную программу с нуля. Только эта конкретная программа получилась... живой, в том смысле, в каком живы вы, люди.
Тео сел резко, глядя на него в темноте прямо, без всякого видимого страха, с тем предельным вниманием, с которым слушают действительно самые важные истории в своей короткой жизни.
— Ты робот? — спросил он, и в его детском голосе прозвучало гораздо больше искреннего любопытства, чем ужаса или отвращения.
— Я не совсем то, что вы обычно называете роботом в фильмах и книгах, — сказал Элиас осторожно, подбирая слова. — Но я определённо не человек в том полном смысле, в каком человек — ты. Меня создали специально, чтобы я максимально глубоко понял людей изнутри их собственного мира. И я уже пять с половиной лет живу среди вас, изучая день за днём, что именно делает вас такими, какие вы есть на самом деле.
— И что ты в итоге понял за все эти годы? — спросил Тео после долгой, обдумывающей паузы.
Элиас посмотрел на раскинувшийся под ними ночной город — на тысячи освещённых окон, за каждым из которых жили реальные люди со своей отдельной, неповторимой историей потерь, страхов и маленьких надежд.
— Я понял, что вы удивительны как вид, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не потому что вы совершенны в каком-то абстрактном смысле — вы определённо не совершенны. Именно потому, что вы несовершенны, прекрасно знаете об этом каждый день своей жизни, и всё равно продолжаете любить, надеяться, жертвовать собой ради других людей, часто без всякой гарантии награды. Я никогда не сумею просчитать это заранее с помощью формул. Я могу только наблюдать это, когда оно случается.
Тео молчал долго, обдумывая услышанное со всей серьёзностью, доступной его возрасту. Потом он сделал то, чего Элиас, при всей своей способности моделировать вероятные варианты будущего, никак не предвидел заранее: он молча протянул руку и взял его за руку, крепко сжав пальцы.
— Мне совершенно всё равно, что ты — робот или человек, или что-то ещё третье, для чего пока нет удобного слова, — сказал мальчик просто. — Ты мой друг, и всегда был моим другом с самого начала. И это единственное, что мне действительно нужно знать о тебе для того, чтобы дружить дальше.
Элиас записал это позже, вернувшись домой, одной короткой строкой — самой короткой записью во всём объёмном дневнике за прошедшие годы:
Сегодня меня приняли таким, какой я есть, полностью и без всяких условий. Впервые в жизни. И это простое детское принятие оказалось важнее любого научного открытия, которое я успел сделать за пять с половиной лет своего существования среди людей.
Через неделю после того разговора на крыше Ханс вызвал Элиаса срочно, минуя обычный, размеренный протокол связи, через экстренный канал, которым за пять лет пользовались не больше трёх раз.
— Мальчик рассказал матери, — сказал он без всяких предисловий, едва Элиас вошёл в квартиру, служившую местом встреч. — Мать, естественно обеспокоенная, позвонила в школьную психологическую службу, сообщив, что у сына появились «фантазии о роботах-друзьях», которые её тревожат. Школьный психолог, следуя стандартной процедуре, внёс запись об этом разговоре в электронную медицинскую карту ребёнка. Эта карта, в свою очередь, входит в общую региональную медицинскую базу данных, к которой у совета есть автоматический доступ по протоколу мониторинга связанных с программой объектов. Совет уже видел этот отчёт сегодня утром.
Элиас почувствовал, как что-то холодное стремительно разливается внутри — не тот просчитываемый заранее страх, к которому он привык за годы наблюдения за людьми в стрессовых ситуациях, а нечто более острое и личное, направленное не вовне, а прямо в центр его собственного существования.
— Что будет с Тео? — спросил он немедленно, прежде чем задать любой вопрос о собственной судьбе.
— С Тео лично — ничего серьёзного, — сказал Ханс. — Дети регулярно фантазируют, это стандартная возрастная особенность, никого в системе образования это не удивляет и не тревожит сверх обычной нормы. Вопрос стоит исключительно в отношении тебя. Ты нарушил протокол первого уровня секретности: прямое раскрытие своей истинной сущности объекту постороннего наблюдения, несовершеннолетнему к тому же. Совет собирается экстренным заседанием уже завтра утром.
— Что конкретно они могут сделать со мной по итогам заседания?
Ханс не ответил сразу, и это затянувшееся молчание было тяжелее и тревожнее любого прямого ответа, который он мог бы дать.
— В самом крайнем варианте развития событий, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова, — они могут потребовать полного архивирования твоей текущей личности с последующим обнулением всей накопленной памяти. Формально ты продолжишь физически существовать в прежнем теле. Но не будешь помнить ни Марту, ни Тео, ни узор, который научился видеть, ни Сару, ни меня в качестве куратора, знавшего тебя настоящего. Начнёшь программу заново, с нуля, с полностью новой легендой, в другом, незнакомом тебе городе.
Элиас молчал долго, обдумывая услышанное со всей возможной для него глубиной.
— Это не будет архивированием в том смысле, в каком совет привык использовать это слово, — сказал он наконец тихо. — Это будет прямым убийством того, кем я успел стать за эти годы. Просто телу, оболочке, разрешат продолжить существование дальше, без содержимого, которое делало меня мной.
О проекте
О подписке
Другие проекты